– Стой-стой!.. Выглянет наше солнце русской поэзии из окна, а там туман войны?.. И не рассеивается?.. Давайте выстроим прочую инфрю… инфру… в общем, дома соседей на должном расстоянии, лесок и вон в той стороне луг с гусями и другими пернатыми.
– Верно, – проронил Казуальник. – Хоть все жили и на просторе, но за окнами не должна быть пустота.
По моему сигналу все встали в одну линию, посерьёзнели, притихли. Я восстановил в памяти описания местности, как жаль, что тогда даже фотоаппаратов не было, проговорил тихо:
– Подключайтесь… Начали!
Очень медленно километрах в пяти начали выдвигаться из земли стены серого неопрятного здания, унылого и заброшенного, Пушкину досталось по наследству, никто в нем не живёт, но уже примелькалось как часть пейзажа, исчезновение нужно будет как-то объяснять, так что пусть, когда-то было достаточно добротным строением зажиточного барина, а сейчас одни стены с проёмами вместо окон.
Никто не шевелится, накосячить легко, стоит хрюкнуть под руку, все нервные, что вроде бы хорошо, мы же люди, а не тупые животные, но у чувствительности есть и тёмная сторона, а воображение у дураков даже богаче, чем у гениев.
Я посмотрел во все стороны, не поворачивая головы, Пушкин увидит привычный пейзаж настолько, насколько хватит его несовершенного зрения.
Остальные довольно сопят, отхрюкиваются, наконец Южанин сказал плямкающим голосом:
– Пейзаж вроде бы вполне. Куды ни глянь. Шеф?
Я сказал почти твёрдым голосом:
– Входим. Ничего не трогать, ничему не пугаться!
В молчании прошли группкой через двор, остановились, давая мне первому подняться по скрипучему крыльцу из натурального дерева, ступеньки тёмные, с въевшейся в щели грязью.
Дверь сама не распахнулась, пришлось взяться за ручку и потянуть на себя. Отворилась с неприятным скрипом, тяжёлая и сырая, доски серые, шероховатые, тоже вобравшие на поверхность пыль и грязь.
Я перешагнул порог, сделал ещё пару шагов, давая возможность войти и остальным фёдоровцам.
– Это сени, – сказал шёпотом за спиной Южанин. – Не сенник, где хранят сено, а сени… что-то вроде холла.
– Так бы и сказал, – буркнул Гавгамел. – Прихожая, если без фокусов. Шеф, всё нормально?
– Всё по описаниям, – подтвердил я, хотя под ложечкой екнуло. – Имение было стандартным, так что всё путём.
Казуальник выдвинулся чуть вперёд, ткнул пальцем в сторону большого медного сосуда, что-то среднее между кастрюлей и кувшином с широком горлом.
– А это чё?
– Ночной горшок, – пояснил за меня с готовностью Гавгамел. – Хотя, конечно. в него срали не только ночью. Не выходить же всякий раз во двор? Хотя с крыльца тоже удобно.
Казуальник посмотрел по сторонам, но никаких труб от горшка к септику во дворе не видать, хотя да, кусты везде ещё те, будто снова времена царя Гороха.
– А потом?
Гавгамел объяснил обстоятельно, важный от знания деталей жизни дворянства эпохи царизма:
– Слуги выносили во двор и выливали под кусты роз, чтобы благоухали мощнее. Потому дамы изобрели духи, чтобы аромат перебивать уже запахом. Интересной была у Пушкина жизнь, Федя!
– Аромат и запахи не одно и то же?
– Одно и то же, – подтвердил Гавгамел, – но разное. Как тебе обстановочка?
Казуальник огляделся, поморщил нос.
– Не верю, что в таком вот… могли жить поэты!.. Как же стихи писал, если срал в ночной горшок?..
– Не обязательно писать стихи на горшке, – пояснил Гавгамел грохочущим голосом. – Стихи писал с венком на черепе и арфой в руках на веранде!.. И даже видел муз с лирами в руках. Это тоже арфы, только поменьше, потому и лиры.
Южанин всё осматривался, поворачиваясь на месте, как цирковой слон, величаво и неспешно, наконец проговорил с сомнением:
– Как-то не весьма. А нельзя ли…
Все повернулись ко мне, я ответил твердо:
– Низзя!.. Он жил в этом счастье. А в эпохе почти победившего коммунизма с ума сойдет или рухнется. У нас умалишённых и так хватает, вон на Гавгамела посмотрите.
Гавгамел отмахнулся.
– Все мы малость, а кто и не малость. Разве нормальные бы с деревьев слезли? А в пещерах было вообще щасте.
Южанин осматривался, пробормотал озадаченно.
– Вот в таком жили? Брешешь, наверное? А где прикол?
Тартарин огляделся, сказал с чувством:
– Всё в точности!
– А конюшня с крепостными? – спросил Казуальник въедливо.
Я кивнул в сторону глухой стены.
– Слева на участке. У Пушкина была где-то пара сотен крепостных, среди них половина женщин, вполне достаточно для половых нужд болдинской осени. Не всех, конечно, взяли бы в эскортницы, хотя кто знает вкусы тамошней аристократии, но молодых девок полста наберется! Вряд ли Пушкин страдал перверсиями, хотя он же поэт… гм… творческая личность…