Он пробормотал:
– Но я же помню, что уже умирал…
Я перебил льстивым голосом:
– Александр Сергеевич, всё так и случилось, но мы в последний момент успели. Мы хоть и медики, но высоко чтим ваши стихи и даже прозу. Если бы не та злосчастная дуэль, каким бы вы стали великим прозаиком!.. Мы все просчитали на… в общем, на счётах. Очень хороших! И больших в четыре руки. Или в шесть, неважно. И теперь очень постарались для вас…
Он сел на постели, свесив ноги на пол, пощупал живот на том месте, куда попала пуля и где тогда шёл обширный абсцесс, приведший к смерти.
– А рана, – прошептал он в великом изумлении, – где рана?.. Почему даже шрама нет?
– А зачем он вам? – спросил я. – Перед женщинами бахвалиться?.. Вы величайший из поэтов!.. Перед вами даже Шекспир ну совсем карлик…
Он спросил быстро:
– Кто такой Шекспир?
Казуальник сказал быстро и небрежно:
– Да так, простолюдин, пьески писал.
Лицо Пушкина чуть утратило настороженность.
– А-а, из простолюдинов… Ну простолюдины тоже иногда бывают умные, хотя, конечно, до высокой поэзии никому из них не всползти. Требуется благородное происхождение и особое строение души… Но… нет, ничего не понимаю!.. Я что, был без памяти очень долго?.. Потому и рана зажила?..
– Плюс косметические процедуры, – сказал я. – Для сокрытия шрама. Вы же величайший поэт, национальное сокровище!.. Ваш памятник вознёсся главою непокорной выше Александрийского столпа, а к нему и калмык, и тунгус… и программисты!
Казуальник хмыкнул за моей спиной, я хватил лишнего, программисты разве что к памятнику Алана Тьюринга, да и то по своей рациональности вряд ли поднимут жопы из уютных кресел, им достаточно и того, что помнят и чтят.
Пушкин посмотрел на ноги, рядом с кроватью изящно скроенные по тогдашней моде то ли сапоги, то ли туфли, мы предпочитаем увиливаемо называть это башмаками, а то и вовсе обувью, перевёл взгляд на меня, на моих соратников, все одеты по тогдашней моде, держимся почтительно.
– И что же… теперь?
Я сказал с жаром:
– Александр Сергеевич, вас любят и почитают ещё больше, чем в том далёком году, когда пуля Дантеса шандарахнула вас в абдомен.
Он дёрнулся, глаза чуть расширились, словно от резкой боли, но это лишь воспоминание, тут же пришел в себя и спросил хриплым от волнения голосом:
– Не могу поверить… Не сон ли это?.. Как это в далёком году? А сейчас какой? Как долго я был в небытии?
– Да, Александр Сергеич, – сказал я угодливо. – Небытие – это тоже сон, хотя и более… плотный. Недаром же это состояние называют вечным сном. Сейчас всё путём, можно разбудить, всё-таки сон есть сон, хоть и как бы вечный, но разбудить всё же можно…
– Как долго? – спросил он тем же торопливым голосом.
Я сказал с благожелательной улыбкой:
– Помните, господин Одоевский написал роман-утопию?.. Там он описал вообще 4338-й год!.. Хотя да, простите, не написал, но пытался, что говорит, как трудно писать утопии… Мы, конечно, куда ближе к вашему времени. Хотя, конечно, вы хорошо поспали, долго. Мощно поспали! Что и понятно, потрудились знатно, можно и поспать.
Он охнул:
– Что же… я как спящая царевна из сказки?..
– Да, – согласился я, – только никакая лягушка вас не целовала. И вот вы здесь и сейчас, уже в полной силе, как цирковой атлет. Недельку побудете на карантине под надзором лейб-медиков императорского престола.
Он спросил так же быстро:
– А что с моей женой?.. Моими детьми?
Я ответил мягко:
– Прошло много лет, Александр Сергеевич.
– Но что с ними?
Ламмер кашлянул за моей спиной и осторожно шагнул, встал со мной рядом.
– Наталья, – произнес он почтительно, – вышла замуж за генерала Ланского, прожила долгую и, надо сказать честно, счастливую по их меркам жизнь. Дети выросли, постарели, у них самих появились дети, у тех ещё и ещё… Никто из них не унаследовал вашего таланта, Александр Сергеевич. А вас в самом деле знают и финн, и калмык, и даже тунгус, хотя не знаю, что это, человек или лошадь.
Он дёрнулся, смуглое лицо заметно побледнело, а голос задрожал:
– Так сколько же… ничего не понимаю…
– Вы лягте, – посоветовал Гавгамел, – чтоб кровь к мозгу, значит, а то у вас как у поэта она в другом месте… В области сердечной мышцы, имею в виду. Прошло много лет, это правда, но вы проснулись после долгого сна среди друзей и почитателей вашего таланта. Потому всё хорошо, всё хорошо.
– Но, – спросил он тревожно, – им была оказана помощь?
Ламмер с почтительнейшим поклоном, даже ножкой шаркнул, протянул ему пожелтевший листок бумаги.
– Вот распоряжение государя, Александр Сергеич. Написано собственноручно и, как говорят в народе, даже его собственной рукой в знак согласия.