Так что да, сейчас мир благополучнее. Но настолько благополучнее и счастливее, что смутно начинаю понимать Достоевского, что, по собственному признанию, бросал из вонючего подвала грязные камни в сверкающий хрустальный дворец Чернышевского.
Южанин, к моему изумлению, не сел, выпрямился во весь объёмный рост, красиво раскинул руки, как разжиревший Христос на горе в Рио-де-Жанейро, и сделал картинно задумчивое лицо.
Со стола исчезла красная скатерть вместе с посудой, взамен на белоснежную столешницу начали опускаться блюда и тарелки с изысканными яствами.
По залу потекли смачные запахи. Казуальник шумно втянул ноздрями, а сам Южанин глотнул слюну с таким звуком, словно проглотил сома.
– Ну ты даёшь, – сказал кто-то за спиной.
Южанин потер ладони с таким энтузиазмом, что эхо зачмокало по всему залу.
– Мы просто обязаны после трудов праведных…
Казуальник оглядел великую армаду блюд прищуренным глазом.
– А где шампанское со вкусом коньяка и запахом «Шипра»?
– То в прошлом, – напомнил Южанин, – в наших рядах нет предателей-новоделов! Только старый добрый коньяк времён Наполеонов и шампанское от самого Дона Периньона.
– И бормотуха, – добавил Гавгамел таким елейным и поддакивающим голосом, что Южанин, не разобравшись, благожелательно кивнул. – И никакого искусственного мяса, что не мясо, а черт знает что!
Я тоже ел, всё-таки председатель, должен вести за собой массы, а это значит всегда быть впереди, чтобы выглядело, будто идут за вожаком и лидером.
Еда так себе, что значит желудок к роскоши привык быстро, и просто отбирает из нее нужные аминокислоты и микроэлементы… если вообще-то продолжает отбирать, я вот могу не есть месяцами, вес тот же, голода нет, словно получаю недостающее просто из воздуха.
Южанин, Гавгамел, Казуальник и даже вот ко всему равнодушный Тартарин едят с чувством, на лицах выражение довольных охотников, что завалили мамонта, разделали и, поджарив огромные куски мяса, жрут, чмокают и чавкают, а мамонта хватит ещё на пару недель жратвы с утра до вечера.
Что со мной не так, мелькнула мысль. Как будто всё больше отдаляюсь от нашего общего дела… и вообще эта счастливая жизнь, за которую боролись и умирали сотни поколений предков, как-то уже не в кайф, если говорить без мата. То ли перчика недостаёт, то ли острой аджики.
Даже такое великое свершение, сколько было раньше яростных споров, сейчас как-то буднично в перерывах между завтраком, вторым завтраком, обедами и всевозможными перекусами, что те же пиры без всякого повода.
Тартарин и Гавгамел, не забывая жадно хватать из общих блюд лакомые куски жареного мяса, заговорили о своих косплейных битвах. Пушкин благополучно забыт, уже давно научились часть информации сгружать в облако, освобождая место для оперативной памяти, и с каждым годом сгружаем всё больше и больше, оправдывая себя там, что гора информации растёт, а в облаках места всегда хватит.
Похоже, подумалось тревожно, сгружаем слишком уж. Конечно, стараемся разгрузиться, как с женщинами, так и с информацией, но не перестараться бы, как у нас чаще всего. Загружать хотя бы столько, сколько разгружаем, но пока не вижу, чем можно загрузиться полезным.
Ещё беда, никто из нас ничем не может долго заниматься. Такое у людей бывало при прогрессирующей деменции, но у нас её быть не может по дефолту, здоровее нас нынешних вообще никогда никого не существовало.
Казуальник, продолжая есть жадно и бурно, сказал прямо в тарелку:
– Ну вот воскресили, а что дальше?..
– Придумаем, – ответил Тартарин бодро.
– Раньше надо было думать, – сказал Ламмер едко, – что потом и как потом, а не просто суп с облезлым котом Шредингера.
Казуальник передразнил:
– Раньше!.. Когда это мы думали раньше? Мы что, немцы какие-то?.. Сперва делаем, а потом смотрим, что получилось. А получается у нас всегда здорово, хотя и не то, что задумывали. Вот и сейчас Пушкин есть, а куда мы его?..
– А никуда, – ответил Казуальник бодро. – Пусть живет себе! Фёдоров себе как это представлял?
Гавгамел сказал рассерженно:
– Во времена Фёдорова жизнь была той же, что и у древних славян и всяких там полабов!.. В его время хоть древних лютичей воскрешай, и в русской деревне приживутся, быт тот же. А сейчас?.. Да они с ума рухнутся!
Ламмер напомнил:
– Он рвётся в Петербург к императору!
– Перервется, – ответил Казуальник так же уверенно. – Сообщим, что из-за дуэли, которую в Российской империи запрещены, подвергнут опале и должен оставаться в имении вплоть до высочайшего помилования. На тыщу лет.