Они переглянулись, Гавгамел сказал раздумчиво:
– А что, это мысль, наш Казуал жжёт, а я думал, он только по бабам спец. Не творить же ещё и Петербург с императором и двором придворных? Можем, но такое даже для Пушкина чересчурно. Не по рангу!.. Не Менделеев всё-таки, а поэт, для общества человек бесполезный, хоть и красиво чирикающий. Но разве у нас в чести не всегда были актёры и шоумены, а не ученые?
– Не всегда, – отрубил Гавгамел. – Во времена Пифагора всё-таки… Ладно, с этим решим. Но, будучи невыездным, начнёт творить непотребства в своём имении!.. Как думаешь, шеф?
Я ответил нехотя:
– Тогда это были потребства. Крепостных пороли и за дело, и просто для забавы, продавали, как животных, использовали для половых нуждей… В общем, следовать нам тем царским правилам или же начинать прививать воскрешаемым советско-трансгуманистическое мышление?
Ламмер сказал испуганно:
– Только не советское! Нам самим до него ещё расти и расти. Разве что демократические с почти человеческим лицом, что все, мол, равны, но некоторые равнее.
– Всё равно дров наломаем, – заметил Гавгамел.
Южанин, не переставая жрякать, почесал голову блестящими от жира пальцами.
– Если с Пушкиным такие проблемы, какие будут с Навуходоносором?.. Пушкин для забавы крестьян только порол, а Навуходоносор на кол сажал!..
Ламмер добавил невесело:
– А женщины смеялись и в воздух трусики бросали.
– Чепчики, – поправил Казуальник. – Трусиков тогда не было. А снять чепчик в людном месте – что чуть погодя трусики.
– Знаток, – сказал Гавгамел с отвращением. – Убивать пора.
Казуальник спросил:
– За что?
– Слишком много знаешь, – ответил Гавгамел многозначительно. – Давайте решим, можно ли воскрешённым цифровых людёв пороть и сажать на колья?..
Южанин проглотил кус и с усилием проплямкал жирным ртом:
– Закон запрещает даже животных мучить. Цифровых или реальных – без разницы.
– Сейчас и цифровые реальные, – напомнил Ламмер. – Пока, правда, по закону.
– То нам запрещает, – возразил Казуальник, – сознательным людям всегда жить труднее в любом обществе! А как насчёт этих выходцев из тёмного прошлого капитализма?.. Можем, им какой-то период реабилитации?.. Дескать, сперва и на колья, потом только пороть, затем штраф, а после недели наблюдений и на выход, где братья меч им отдадут?
– Какая неделя, – протянул Ламмер уныло, – оптимист ты у нас! Такое на годы. Вообще, смотрю и сомневаюсь. Новое время – новые проблемы. А можно ли вообще человека тех эпох внедрить в наше общество? Реально ли? Не ломая ему психику?
Все примолкли, наконец Тартарин сказал так же бодро:
– Подростка – точно!
– А взрослых? – уточнил Ламмер. – С устоявшимся мировоззрением?
– Хэзэ, – сообщил Тартарин. – Но разве что в мозгах кое-что подрихтовать… а если нас допустить, мы из них таких строителей коммунизма сделаем!
Ламмер и Казуальник посмотрели как на придурка, а Южанин вытер жирные пальцы о скатерть, сказал с брезгливостью, словно взял в руки большую толстую жабу:
– Синги почему-то против. Думаешь, нам бы не подправили? Но щепетильничают. Есть такое слово, его даже Ламмер знает.
Всех и всегда подозревающий Гавгамел прорычал:
– Уверен? А если как раз подправили? Чтобы смотреть сверху и хихикать, как в зоопарке. Может, у нас и хвосты, как у обезьян, только нам их не видно!
Ламмер поморщился, обронил с аристократической небрежностью:
– Не умничай, умнее тебя в тюрьме сидят.
Гавгамел поморщился, но промолчал. Во владениях Ламмера в самом деле может быть всякое, к себе пускает с великой неохотой, да и то не дальше стерильного дворца, выстроенного как бы напоказ. А тюрьмы да, могут быть переполнены. Он у нас интеллигент из интеллигентов, а их внутренний мир очень даже не как у всех, сами признаются.
Глава 7
Тартарин на всякий случай пощупал у себя сзади, искал хвост, а я похлопал ладонью по столу.
– Тихо-тихо!.. Подправили или нет, не узнаем. Давайте всё-таки с Пушкиным. Печень и поджелудочную, испорченные неумеренными возлияниями, рихтанули сразу, это приемлемо… как мне кажется, а насчет психики… нельзя, неэтично!.. Тогда это будет уже не Пушкин, хоть и Пушкин, но не той теперь Миргород, как уверяет Южанин, Хорол-речка не та…
Тартарин сказал бодро:
– И что, если подправим?
– Тогда зачем? – спросил я. – Если нам нужны исправленные копии Пушкина и прочих навуходоносоров, можно наделать хоть тыщи одним щелчком пальцев.
– А двумя? – спросил въедливый Ламмер.
– Двумя вообще можно изменить мир, – ответил я. – Вот раскольники пытались, только не знали как. Но-хау не было. Стали пользоваться тремя пальцами, чтобы можно было скрутить известную фигуру, а дело пошло. Вы же понимаете, мы обязаны проявить уважение к предкам? Они донесли из пещерных времен жизнь до наших дней!. А теперь, выходит, стоим на плечах всех тех, кто создавал цивилизацию, и не проявим к ним благодарности?