– Вот, – произнес он наконец, – как бы ага… Feci quod potui faciant meliora potentes.
– Я могу, – сказал Тартарин горделиво и посмотрел на него сверху, – но нашему светилу не понравится.
– Тихо, – сказал я. – Южанин, что это на тебе за фрак?
– Так уже носили, – заверил Южанин. – Правда, во Франции. Пушкин хоть и националист, но галлов уважал.
– Ладно, – сказал я. – Дантес был не галлом.
Дверь в спальню отворилась легко, хоть и с противным скрипом. Ещё сквозь щель я увидел Пушкина за столом, торопливо пишет большим гусиным пером на большом листе бумаги, именно такие были тогда в ходу, дышит часто, словно бежит, на скрип двери вскинул голову.
Я торопливо вошел и отвесил учтивейший поклон.
– Лександр Сергеич, – сказал я почтительно, – мы с консилиумом лекарей долго совещались и пришли к выводу, что вашему здоровью ничто не угрожает, уже завтра можем позволить вам покидать здание для пеших прогулок.
Он некоторое время смотрел на меня бараньим взглядом, всё ещё в том мире, где музы с крыльями открывают ему дивные миры, наконец произнес с некоторым высокомерием:
– Я сам себе разрешаю, что можно, что нельзя!.. Но полагаю, что государь император в данном случае больше прислушается к вашему мнению, чем к моему, потому со всем бунтующим смирением соглашаюсь с решением, что наверняка будет поддержано высочайшим именем.
Я поклонился снова, спина не переломится, сказал льстиво:
– Вот-вот, все мы кровно заинтересованы, чтобы ваше здоровье было в отменности!..
Южанин кашлянул, сделал шажок и встал со мной рядом.
– Лександр Сергеич, – сказал он сладеньким голосом, – вы солнце нашей поэзии и вообще словесности, но и вам питаться надобно, потому мы в зале накрыли для вас стол.
Он взглянул с подозрением, но вид Южанина, похоже, понравился. Такой толстый и розовощекий наверняка в гастрономии сведущ не меньше, чем в лекарстве, однако уточнил:
– Что-то лекарское?
– Отнюдь, – возразил Южанин. – Просто ничего вредного, мы отбирали тщательно, но вам понравится, заверяю со всем тщанием, лепо ли не бяше!.. Прошу вас, оцените нашу работу. На этот раз она видна воочию.
Пушкин со вздохом положил перо у чернильницы, хотя рядом тяжёлый граненый стакан для перьев. В самой чернильнице, кстати, чернила не отличишь от обычных, но никогда не высыхают и не оставляют клякс, как бы небрежно ни макала перо рука странствующего в облаках поэта.
Мы расступились, Пушкин с гордо вскинутой головой прошёл вперёд, при его росте иначе ходить нельзя, а такая поза может вызвать укоры в надменности, а мы двинулись за ним, как почтительнейшая свита.
Глава 9
В зале стол сверкает золотом, столешницы ломится от тяжёлых серебряных блюд с грудами яств, а в центре хрустальный графин с наливкой, любимым напитком тех лет, а созданный Южанином отличается лишь тем, что дает лёгкое опьянение без всяких следов похмелья.
Судя по лицу Пушкина, стол понравился, ещё больше восхитился роскошью на столешнице, выглядит так, словно только что доставили из императорской кухни. Расцвёл и даже стал выше ростом, сразу видно, ценят, ещё как ценят его небесный дар, которым Провидение одарило только его.
Малую ложечку взял довольно ловко, такому обучаются с детства годами, а чему ещё учиться благородному человеку, не математике же, погрузил кончик в подрагивающий студень желе, достаточно умело отделил ломтик, на миг задержал в пальцах, любуясь завитушками и бесполезными украшениями.
Мы с замиранием сердца следили за каждым движением, но всё вроде в порядке, донес до рта, координация в норме, не промахнулся, пальцы не дрожат, осторожно посмаковал, воскликнул в изумлении:
– Божественно!.. Это что за блюдо?
За моей спиной перевели дух, а я ответил так же трепетно-почтительно:
– По рецепту с кухни Его Императорского величества…
Успел ввернуть слово «рецепт», а это можно понимать по-разному, в том числе как и рецепт из кухни Ашшурбанапала.
– Да, – ответил Пушкин, напыжился и принял значительный вид. – Как сейчас помню, Его императорское высочество сообщило Его Императорскому величеству, что мне вполне пора бы пожаловать высокий чин, дабы я был допущен ко двору…
На его лицо набежала лёгкая тень. Мы сочувствующе промолчали, понятно, светило поэзии вспомнило, что пожаловали только младший чин камер-юнкера, могли бы и больше лучшему поэту России. С другой стороны, это поначалу, а потом можно и повыше, субординацию нужно соблюдать, иначе завистников будет ещё больше, а камер-юнкер вполне, всё-таки благородное происхождение, не простолюдин какой-нибудь…