Аппетит у светила прекрасный, слопало даже больше, чем полагали, а когда наконец откинулся на спинку стула, тяжело отдуваясь и отсапываясь, Южанин заботливо промакнул ему рот салфеткой, заодно вытер нос, сказал льстиво:
– Хорошо кушаете, Лександр Сергеич!.. Что значит, завтра точно вам можно гулять.
Пушкин прервал:
– Что значит гулять?.. Мне надо в Санкт-Петербург!.. Представиться государь-императору, поклониться императрице, войти в свет…
Все помалкивали, кто-то даже стыдливо отвел взгляд. Что с предка возьмёшь, для него весь свет был при царском дворе, а в адрес остальных как-то сказал с непередаваемым презрением крылатое: «Умолкни, чернь непросвещённая!»
А мы эта самая чернь, мы же лекари, специалисты, а это значит – самый низший уровень, благородные никогда не опускаются до полезной работы.
– Отдыхайте, – сказал я льстиво и вместе с тем важно, как надлежит главному лейб-медику, – отдыхайте, Лександр Сергеич!.. А мы тут пока решим, как всё это сделать для вас, нашего гения, со всеми удобствами и приятностями.
За моей спиной начали поспешно выходить из комнаты, я поклонился и тоже повернулся к двери.
Закрывая за собой, успел увидеть, как Пушкин снова поднялся из-за стола и в нетерпении двинулся в направлении к кабинету.
Вся группа толпится в сенях, двери узкие и низкие, выходили по одному, я успел подумать с некоторой виноватостью, что главное у человека – его дело.
Дело Пушкина – стихи, а они у него прекрасные, просто гениальные. Он же не только поэт, но и практически создатель общероссийского языка. Но воскрешаем не его стихи, они и так бессмертны, а человека, а им Пушкин был довольно дрянным, склочным и неуживчивым.
Два десятка вызовов на дуэль, большинство из которых удалось уладить друзьям-посредникам, желчный и нетерпимый характер, заносчивость, завышенные требования к обществу, оскорбительное обращение даже с друзьями, что смиренно терпели выходки гения.
В сенях все помалкивали, но уже на крыльце Казуальник, слушая мои доступные для других мысли, сказал шёпотом:
– Ты чего?.. Нам плевать на его чванство, не в свою же компанию принимаем?.. Воскресили, теперь пусть живёт себе.
– Как? – прервал я. – В нашем мире?..
– Ну…
– Не нукай, – сказал я с несвойственным себе раздражением, – ещё не запряг. Ему подай сотню крепостных, не хочешь к нему псарем или конюхом?.. А он пороть тебя будет в конце каждой недели и приговаривать: «Помни день субботний!»
Казуальник не нашёлся чем парировать с ходу, а Гавгамел сказал с неудовольствием:
– Ну эту ерунду обсудим. И решим. Трудно, что ли? Да с нашими возможностями!.. Наделаем ему крепостных, он не отличит! Даже мы не отличим.
– А как же права виртуальных персонажей?
Он остановился, все собрались в кучку, Пушкин если и увидит нас в окно, то решит, что лейб-медики советуются насчет его драгоценнейшего здоровья, какие ещё у нас могут быть заботы, как не рачительствовать о нем, лучшем поэте и вообще лучшем во всей России?
Гавгамел оглянулся на здание, такое неряшливое для нас, поморщился, это было так, словно в недрах каменного лица произошло лёгкое землетрясение.
– Попробуем обойти, – рыкнул он недовольно. – У нас исключительный случай! Не для себя, для Пушкина стараемся. А Пушкин – это же наше всё?
Тартарин сказал ехидно:
– Но и для себя тоже. Ну на хрена воскресили именно его? Надо бы для начала кого-то из его крестьян. Никаких претензий, чванства! Жили бы и радовались. А тут столько заносчивости.
Ламмер сказал деловито:
– И вообще, что с ним дальше? Мы так были зациклены на самом воскрешении, что не подумали, а что потом, а что потом…
Помолчали, Тартарин сказал неожиданно:
– Распылим, сделаем другого. Без амбиций. Че такова?
Все молчали ошарашенно, Ламмер вскрикнул тонким голосом, весь взъерошенный и потрясенный до глубин своих изящных туфлей в стиле эпохи поздних Луев:
– Что за дурацкие шуточки!.. Это же человек!.. И не просто человек, тех можно, а сам Пушкин! Это другое!
Гавгамел сдвинул глыбами плеч, похожими на головы откормленных моржей, прикрытых тканью рубашки.
– Ну и что? А мы сами точно человеки, а не цифровые копии? Другого сделаем, только и делов!..
Ламмер задохнулся в великом возмущении, даже лицо пошло пятнами, а Казуальник с сожалением покачал головой.
– Не весьма в гуманном русле. Мобов уже нельзя, а Пушкина можно?..
– Насчет Пушкиных нет законодательства, – громыхнул Гавгамел, голос звучал с той мощью, с какой в старину ораторы зажигали и переубеждали массы электората. – Значит, можно.