Ламмер сказал со вздохом:
– Сословное неравенство нельзя даже в цифровом виде, хотя и хочется, потому что иногда надо! Пусть жертвам самим это нравится, как утверждали демократы либерального толка из сексуальных меньшинств, но нельзя. Из высших соображений, народу непонятных.
Южанин сказал лениво:
– Ты чего, это же имитация имитации!
Ламер даже не повёл в его сторону глазом, сказал очень серьёзно:
– Да пусть хоть трижды имитация, но можно ли в виртуальном мире позволить хоть Пушкину, хоть самому императору пороть виртуальных крепостных?.. А Пушкин у нас на этот раз доподлинный, тот самый!..
Гавгамел проворчал:
– Насчет доподлинности я бы так уверенно не вякал. Мы не знаем, доподлинные ли сами? И вся вселенная не чья-то ли игра?..
Южанин сказал тоскливым голосом:
– Не берите в голову, от умных мыслей мозг обрастает глиной.
– Глией, – поправил Ламер.
– А чё это?
– Не знаю, – огрызнулся Ламмер, – Будет имитация имитации, только и всего.
– А воспитательная роль? – строго напомнил Ламмер. – Мы для чего ГТО сдавали в детстве? А я ещё помню БГТО!.. Почему был принят закон, запрещающий убивать диких зверей даже в баймах?.. Чтоб даже не думали!.. А то наубиваются мобов, а потом выйдут на улицу и начнут рубить людей вот такенным мечом!.. И добро бы других, а то могут и меня!
Тартарин зябко передернул плечами.
– Ламмер прав, – заявил он Южанину таким решительным голосом, словно бросался на дзот. – Не для того декабристы царя свергли, чтобы мы просрали замечательное будущее, полное непонятных чудес!.. Мир и безопасность – вот наше кредо. На том стоим и стоять будем, как сказал великий Александр Невский. Был такой политический деятель эпохи царизма!
Глава 14
Я помалкивал, наблюдая за всеми. Обрадовались, судя по их посветлевшим лицам. Это ж так замечательно, когда трудный вопрос удается либо отложить, либо переложить со своей спины на чужую. Даже странно, что никто не упомянул сингуляров, те могли бы сами всё решить в два счета, а не оставлять нам. Но, с другой стороны, это у нас ещё в эпоху гнусного угнетения и царизма Фёдоров выдвинул идею насчёт необходимости воскрешения всех наших предков, как нравственный долг тех, кто живет благодаря недожившим.
Эту благородную идею ещё тогда с энтузиазмом приняла вся интеллигенция, как и вообще все благородное и возвышенное, но, подозреваю, больше из-за того, что нельзя было осуществить ни в их время, ни в ближайшее будущее. А так да, красиво и похвально воскресить не только своих родителей, но и родителей их родителей, иначе бы и нас не было, мы обязаны всем прошлым поколениям, которые выдали миру наконец-то нас, умных, красивых и замечательных, первое поколение людей, избавленных от всех болезней, старости и вообще практически бессмертных!
Я сказал больше для того, чтобы сказать что-то, нехорошо, когда руководитель организации отмалчивается:
– Непонятки всобачим в какое-то правовое русло, как всегда делается… Запретить лишние экземпляры!.. Каждый воскрешённый должен быть единым и неповторимым! А то сделают себе Пушкина и заставят за столом прислуживать! Мечта пролетариата.
– Или царя-императора, – бухнул Гавгамел тяжёлым голосом. – И это эта… прислуживать.
Ламмер добавил гневно:
– А то и царицу, что значит как бы королеву!.. Дескать, воровать – так миллион…
Они обдумывали, а я поднялся, сказал как можно твёрже, чтобы не возникло желания возразить или как-то увильнуть от общественно полезного дела:
– Ну что, наотдыхались?.. Встаём, а то замёрзнем. Сон – победа энтропии чёрной, как сказал один палеонтолог!
– Да не спим, – ответил Южанин с неудовольствием, с трудом поднялся, даже сделал попытку чуть подобрать необъятный живот. – Мы такие, заснуть можем и стоя, как благородные арабские кони.
Казуальник спросил осторожно:
– Ещё не подошли Новак, Володарский, Гусар… Ждать точно не будем?
– Нет, – отрезал я. – Без них справились? Дальше пойдёт легче, хоть и труднее.
Он бросил в мою сторону быстрый взгляд, я видел, как сдвинулись над переносицей его густые брежневские брови, а у меня по спине прокатился нехороший холодок, оставив тягостное предчувствие. Похоже, тоже не ждёт не то что полного состава, но даже того, что я назвал президиумом.
Одно дело – красиво говорить о воскрешении, любуясь собой и своим благородством, другое – работать на общее дело. А мы даже на себя работать отвыкли. И вообще как-то трудновато сосредоточиваться на чём-то вот так долго. Голова начинает болеть, как говорим привычно, хотя у нас никогда ничего не болит, просто мысли обязательно уходят, как ни принуждай, и начинаешь думать о бабах, шашлыках и что хорошо путешествовать, лёжа на диване и не сдвигаясь с места.