– Намного больше, – согласился он угрюмо, лицо потемнело, а брови сдвинулись над переносицей. – Настолько намного, что споначалу было даже неловко. Словно украл что-то. А потом в самом деле понравилось жарить шашлычки на природе, доставать холодное пиво из холодильника, чистить тараньку… А какие валтасаровы пиры научился закатывать! Лукулл бы удавился от зависти. Даже умею отличать коньяки по выдержке!
– Если нравится, то чего…
Он снова скользнул взглядом по комнате.
– Нравится то, над чем раньше смеялся. Мол, тупые мещане… Сейчас стал умнее, да? Разностороннее? Но почему стало хуже от того, что стало лучше?
– Капризный, – сказал я. – Лопай что дают.
Он посмотрел пристально, понял, что и я за шуточками прячу то, что не хочу произносить вслух.
– А ты?
Его взгляд был испытующий и строгий, я прикусил язык, шутливый тон сейчас неуместен, ответил с неохотой, словно вынуждаю себя раздеваться догола на людной улице:
– Не знаю. Похоже, просто несет по течению. Как говно какое-то. Хотя жизнь именно та, о которой мечтали!.. Бесконечная, привольная, изобилие во всём, никаких угроз, всё исполняется по щучьему велению… Мы же о таком мечтали! И вот всё сбылось. Зажрались, наверное.
– А он, мятежный, – сказал он вопросительным тоном, – ищет бури?
– То детство, – ответил я. – Смешное, глупое, романтичное, а мы выросли из коротких штанишек. Но, похоже, до следующей ступени пока не совсем как бы вот, если смотреть сбоку и не очень прищуриваться. Но лупать сю скалу не пойду, не соблазняй!
Он шутки не принял, смотрит всё так же серьёзно, а я уже чувствовал, что и так сказал больше, чем хотел. При всей декларируемой открытости все равно у каждого свои скелеты, их могут знать только сингуляры, если восхотят, а друг другу стараемся не признаваться.
– Значит, – сказал он чуть увереннее, – и в нашей жизни, такой привольной и счастливой, должно что-то меняться. Хоть и не хочется. Похоже, человек без этого не совсем человек. Надо, Сиявуш, надо. Природа меняется, а мы нет?.. Подозреваю, она нас просто выбросит как несоответствующих. Неприжившихся.
– Как мёртвый груз?
– Или как мёртвый груз, – согласился он, – как отсохшие ветви дерева.
Я сказал с неохотой:
– Странный вывод. Какой-то пристёгнутый. При чём тут воскрешение?
– Дало толчок, – пояснил он. – А так я уже подумывал… Это вот с Пушкиным встряхнуло, заставило… Нет, скалу лупать пошёл раньше… А с Пушкиным как-то так непонятно, хоть не совсем вроде мимо, но чем-то задело, словно объёмным бабахом.
– Я тоже не так представлял, – согласился я. – А дьявол в деталях. Гладко было на бумаге… Но мы сделаем! Чуть больше трудностей, нестыковок, но всё уладим. У нас такие возможности!
– Это да, – подтвердил он безрадостно, – но дурням достались. Но ты прав, нужно всё так, чтобы даже Фёдоров похлопал по плечу перед строем!.. Так что встряхнись!.. Сегодня Пушкина выпускаем в как бы его мир, но стрёмно как-то.
Я буркнул:
– Планету оцифровывать не будем, но Петербург сделаем. Думаю, это уже в такой готовности, что даже нам не покажется декорациями. Пойдём, солнце российской поэзии ждёт!
Он посмотрел с интересом.
– Сейчас ночь?
Я отмахнулся.
– Да ладно, на время забудем о такой условности.
Он одобрительно хмыкнул.
В небе пролетели то ли фонари в виде экзотических птиц, то ли птицы, стилизованные под фонари с мощным, но неярким светом приятного спектра, развелось этих дизайнеров и модификаторов.
Перед нами пошла стелиться, как роскошный ковер, широкая дорожка слащаво розового света, словно в старину для девочек, ещё бы и лепестками роз посыпали, что-то со вкусом у адептов моды не то.
На ступеньках я успел перехватить и задавить импульс для рывка прямо через стену сразу в зал. Последнее время начинает раздражать тупое шагание из квартиры как бы на работу, но договорились же «оставаться людьми», иначе нас занесёт с нашими желаниями хрен знает куда, порушим идентичность, традиции и связь с матушкой-землёй.
И вообще, чем больше ограничений у человека, тем он выше по развитию, это запомнил ещё со школьной скамьи, хотя уже в моем школьном времени никаких скамей не было, но старые слова живее всех живых хайтековских новинок.
Южанин ждёт у нижней ступени моего дома, но всё так же возлежа на диване. Я бодро сбежал к нему, Южанин поднялся, диван тут же исчез, а он хвастливо отдал то ли честь, то ли салют в древнеримском стиле.
– Ave, Caesar, morituri te salutant!
– Почему на смерть? – спросил я настороженно.
Он вздохнул.
– Да вот всё ломаю голову, вот-вот сломаю и паду бездыханным, как загнанная лошадь. Как ни крути, а там то, что называем Пушкиным, всё-таки не он, а его копия, хот и настоящий. На самом деле умер от раны и похоронен. Хотя да, знаю, теперь похоронена его копия. Но все равно в истории он умер в эпоху гнусного царизма, затравленный режимом и от пули иностранного агента, аккредитованного в Российской империи! Мы это понимаем, но притворяемся, что сейчас зайдём в этот величественный Храм Воскрешений, как будто в нем в самом деле воскрешают, и отыщем в комнате именно Пушкина, того самого, который.