Гавгамел промолчал, я ответил с неохотой:
– Разве притворяемся?
Гавгамел пробурчал:
– С глузду съехал? Там Пушкин, сейчас убедишься.
Южанин покачал головой.
– Сам знаешь, что да, но не признаешься даже себе. Да и я признаюсь через силу. Нам хочется, чтобы так было, чтобы мы честно и праведно вернули свой долг предкам, но что можем?.. Пару недель тому сумели создать цифровую копию, разочаровались и постарались забыть о своём промахе, а на этот раз уже выдернули из того тёмного времени настоящего живого Пушкина! Пусть и полуживого, но это тот самый, который! И всё-таки какое-то нехорошее нарушение. Пушкин был убит и похоронен!
– Это историческая несправедливость, – заверил я. – Мы её исправляем. Исправлять вообще по дефолту правильно.
Гавгамел вставил:
– Исправлять от слова «право». Это и хорошо, и даже законно.
– В отношении Пушкина, – уточнил Южанин. – А как в отношении истории? Мы всё уничтожим, когда начнем воскрешать массово!
– А и хрен с нею, – ответил я, но ощутил холодок в груди. – Да и нет нарушений!.. Мы же не вмешиваемся в ту старую историю, а новой ещё нет, её делаем сами. И творим весьма доброе и благородное дело. Вообще, если можно людям дать ещё одну жизнь, мы обязаны дать!
Гавгамел посмотрел по сторонам, пока нас трое, да и то удивительно, что Южанин явился без зова, он же самый вроде бы ленивый, сказал тяжелым, как его молот, голосом:
– Пушкин был первой ласточкой, теперь можно выпускать стаю. Но сперва решить, какого размера. Брать всех за последнее столетие?.. Или отбирать по гендерному ряду?.. Я имею в виду, по ай-кью?.. Или только богатых, они активнее, потому быстрее вживутся в наш мир?
Я сказал с тоской:
– Заткнись. Хорошо, что никто больше не подошёл, а то такое начнется! Сколько фёдоровцев, столько и мнений. Прийти к единому можно только с помощью массовых расстрелов.
Южанин сказал вопросительно:
– Тогда зачем ждать? Втроём начнем, а кто воздержался, тот воздержался… Так что решили, и этого Пушкина считаем цифровым?
Я проговорил, преодолевая тягостное чувство, сам так думаю, но если принять, то все у нас рухнет:
– Сам знаешь, он не цифровой.
Глава 4
Лицо Южанина стало крайне серьёзным, даже скулы выдвинулись из розового мяса и заострились.
– Да-да, это и есть странность нашего мира, Пушкин почти не цифровой, он из настоящих костей и мяса, но всё же из того мира, для нас уже ненастоящего! Что с того, что сам себя считает настоящим? Мы же знаем, что всё не так, как ему кажется.
Я возразил:
– Мы тоже знаем и видим, что он настоящий! Можно пощупать, а для нас это всё ещё главное доказательство. И вообще, как понимаю, чтобы оставаться счастливым, нужно заткнуться и просто жить. Потому что мы – человеки, а человек звучит гордо, как он сам решил и потому так о себе сказал, теперь это закон и кредо.
Из пространства в двух шагах впереди вышел Тартарин, сытый и бодрый, в блестящем костюме, даже длинные кудрявые волосы блестят, как расплавленное золото на солнце.
– Ого, – воскликнул он подчёркнуто ликующе, – и вы не спите?.. Разве вы не совы?
По старинке обменялись рукопожатиями, обычай из пещерных времен, а мы храним традиции, и Тартарин зашагал с нами рядом, гордый и напыщенный, всё-таки топаем на задних конечностях, как всегда ходили предки, хотя можем проломиться через пространство сразу в зал Храма Воскрешений.
Южанин покосился на него с иронией, буркнул:
– Какие совы? Теперь птеродактили или вообще чёрт-те что. Все обломилось в доме Смешанских. Кстати, давно не видел Ковалёва и Феликса. Да и Аян не показывается. Странно, что ты ещё ты. Хотя такие не меняются.
Тартарин сказал с подозрением:
– Ты на что намекиваешь?.. Что я круглый, как шины Мишелин?.. А насчет Ковалёва ещё мягко сказано. Он типичный сепулькист, а Феликс и Аян так, присепулькарчики. Потому отошли от движения уже давно, хотя не сообщили о выходе. Хотя их как раз жаль, умные и весёлые.
– Чересчур весёлые, – буркнул я. – Нельзя жить с вечным «гы-гы». Но умные, что странно. От «гы-гы» такие постепенно уходят, этих терять всегда жаль.
– А Шмидт? – напомнил Южанин. – Тоже давненько не показывался.