Она вышла из пространства, лёгкая и солнечная, будто подсвеченная со спины прожектором, взглянула с доброжелательным интересом.
– Ого!.. Ты как выжатый лимон.
– Похоже, – согласился я. – Чай, кофе?
Мне почудилось, что от её улыбки осветилась вся комната.
– Ещё помнишь? – поинтересовалась она. – Да, сделай кофе. Зерна мелешь сам?
– Когда-то было такое, – согласился я. – Теперь слишком ленив.
– Но от кофе никак?
– Было бы слишком, – ответил я. – На такие жертвы ни за что.
Она чинно опустилась за столик, руки сложила на коленях, как тургеневская девушка, в больших глазах я прочел немой вопрос, но вместо ответа взял из пространства две фарфоровые чашки с горячим коричневым напитком, одну поставил перед нею, с другой сел напротив.
– Спасибо, – произнесла она, – по запаху чую, кофе… хорош.
– Лучший, – заверил я. – Не знаю, зачем существуют другие сорта, если все могут получить лучший из лучших?
– Вкусы разные, – напомнила она. – Дело ж не в доступности. Похоже, вы одолели очередной рубеж?
– Наполовину, – ответил я. – Хотя, может быть, только самый краешек, нам же не видно, сколько ещё там дальше. И, чувствую, эта ноша меня раздавит. Нужен кто-то покрепче!.
– Совсем размагнитился?
– Похоже. Неужели я всегда был таким?
Она сделала глоток, улыбнулась, ответила мягко:
– Ты потому выглядишь мямлей, что раньше других понял… нет, ощутил, за какое трудное дело взялись.
– Раньше других?
– Ты всегда был чутким, – напомнила она. – Даже слишком. А воскрешение – не математика, где всё чётко. Даже сингуляры не любят задачи, где нельзя заранее провести красные линии… Вопросы этики всегда привлекали больше бездельников, что не могли освоить даже алгебру, от мыслительных усилий у них болит голова…
– Так где же, – спросил я в лоб, – провести линию? Кого воскрешать, а кого… потом?
Она ответила серьёзно:
– Вы её и проведёте. На то и фёдоровцы.
– В каком месте линию?
– Сами определите, – ответила она светлым голосом. – Что, хотелось бы получить готовую? Нет уж, проводить красные линии – самое трудное.
Личико милое, эдакая простушка, сельская доярочка, взращённая на парном молоке и садо-огороде, но взгляд стал очень серьёзным, а в голосе звучит некая нотка, напомнившая о стальном кулаке в бархатной перчатке.
По мне прошла некая волна, словно вдали блеснул красный сигнал тревоги.
– Самое трудное, – повторил я. – И почему-то всё труднее?
– Уже заметил?
– Ещё как, – ответил я мрачно.
Глава 8
Она произнесла с рассчитанной, как мне почудилось, нерешительностью, словно старалась смягчить для меня некое неприятное известие:
– При счастливой жизни мозг начинает…
– Бездельничать?
Она покачала головой.
– Хуже, начинает терять вес и размеры. Правда, взамен умирающих нейронов рождаются новые, но их меньше исчезающих. И они… не такие активные, говоря понятным языком. Раньше бы сказали, от слишком сытой жизни мозги заплывают жиром.
Я прервал:
– Понял-понял. Думаешь, не замечаем?.. Сколько лет всего-то прошло, а уже видно. Глупеем, говоря языком невысокой науки. И никакие сингуляры не спасут, хотя у нас сосуды всегда чистые, никакой холестерин не налипнет.
– Но изменения очень медленные, – сказала она утешающе, – Очень.
– Будем жить и развлекаться долго, – ответил я мрачно. – Это ты хотела сказать? Сотни, а то и тысячи лет. Не, тысячи многовато, а вот одну наверняка протянем. Только мозг станет с бабуиний размером. Как-то не хочется.
Она сказала утешающе:
– Когда постепенно, вы и не заметите.
– Ну спасибо, – ответил я. – А как, чтобы не?
– Кто не хочет, – сказала она с некоторой наставительностью, – тот… не допускает. Как-то. Способов много.
– Ну да, – согласился я. – Прокачивать и прокачивать, пока прогресс не заметят сингуляры, да? И возьмут, как потерявшегося на улице котёнка, к себе?
Она улыбнулась.
– Ну зачем как котёнка…
– А как щенка?
– Уже теплее, – одобрила она. – Сингуляры не какой-то закрытый масонский орден! Кто хочет, тот присоединяется.
Я пробормотал:
– Но что-то их не видно… Как думаешь, невмешательство сингуляров в наш мир – это уважение к нам… или безразличие? Прости, что спрашиваю, но мне показалось, что ты из такого общества… где о них знают больше, чем мы здесь в московской глубинке.
Она мягко улыбнулась.
– Конечно, уважение. Ну такая формулировка.
– Правильная? – уточнил я.
– Правильная, – согласилась она, – но в ней в самом деле, ты прав, упаковано безразличие, как ни обидно. И даже стыдно, но, увы, так получилось.