Он оборвал связь, мне показалось, что слишком поспешно, словно очень не хочет услышать мой ответ.
Я откинулся на спинку кресла, медленно опустил веки, отгораживаясь по старинке от мира, раньше вот так можно было, закрыть глаза и ничего не видеть.
Задача и мне кажется настолько трудной, что всё во мне вопиёт и требует записать в разряд непосильных или нерешаемых, хотя решение должно быть. Просто все варианты, которые вижу, очень непростые и тягостные, а мы уже привыкли жить легко и беззаботно, хотя на самом деле, если честно, чем заслужили? Только тем, что дожили?.
Нет и ещё раз нет, мы должны, обязаны завершить это дело. Любое, за что бралось человечество, по пути строительства обрастало добавочными трудностями и нередко исторгало возгласы «Знали бы, что так трудно, не брались бы», но всё-таки доводили до конца.
А мы всё-таки ещё человечество, хотя уже, наверное, не лучшая часть, как бы ни хорохорились и как бы себя не нахваливали.
Глава 11
Утром, когда наконец сумел погрузить себя в полудрёму, из плотно заполненной яркими звёздами тьмы прозвучал совсем тихий голос Южанина:
– Гавгамела не жди…
Я вяло поинтересовался:
– Что с ним?
– Ушел, – ответил он ещё тише.
Голос прозвучал странно, меня кольнуло, спросил встревоженно:
– Что с ним?
– Не самоубился, – заверил он мрачным тоном. – Но его нет… Бесследно, в общем. Похоже, его выдернули сингуляры.
Я охнул.
– Что? Да он был самый что ни есть столп…
– Хватает и нас, столбов неотесанных, – ответил он невесело. – А он как-то дозрел, хоть и не знаю, всё вроде бы тот же… как и мы. Но метался он больше всех. И это дурацкое лупание скалы…
– Жаль, – проговорил я, в горле ком, как это Гавгамел всё-таки, – он был у нас… да, жаль…
– Хуже другое, – ответил он, и от его голоса пахнуло арктической стужей, – Тартарен и Ламмер, как только узнали, замкнулись в своих мирах. Ещё и Казуальник отрубил связь и с концами то ли на другой континент, то ли на дно Марианской щели…
Незримая глыба нейтронной звезды обрушилась, расплющила, я едва сумел выдавить через сдавленное горло:
– Тогда только мы?
Он ответил едва слышно:
– Я буду… как только соображу, как надо… а то слишком торопимся. Уже дров наломали.
Связь оборвалась, словно торопился закончить разговор до того, как сформулирую какие-то доводы, а он уже заранее не приемлет, знает примерно, что скажу.
Да и я знаю, что именно говорить начну и чем закончу, проклятый искусственный интеллект, слишком услужлив, а мы и рады, пользуясь готовыми шаблонами.
Всплыла холодная и беспощадная мысль-озарение, что и Южанин не придёт ни завтра, ни вообще. Я то ли тупой, то ли толстокожий, всё ещё барахтаюсь, а они уже поняли или ощутили, неважно, и один за другим отступили от края непосильной задачи.
Я сел, обхватил голову ладонями. Кровь бьёт в виски тугими волнами, жар время от времени прокатывается по телу, а во рту горечь, словно пожевал кору хинного дерева.
Мое детство пришлось на время, когда ещё существовало понятие «духовная пища». О ней говорили, её обсуждали, ею жили, а та, что из кухни, была обыденностью, удовлетворяющей низменные потребности, от которых никуда не деться, типа походов в туалет или занятий в постели, но вслух приличные люди о таком даже не упоминают.
«О кухне не говорят», существовало выражение, что включало как саму кухню, так и всё животное в человеке.
Я жил в старой квартире, ещё дореволюционной, там был, как тогда строили, отдельный вход с улицы на кухню. Чёрный, как назывался, т. е., для чёрных, не духовных потребностей. О которых говорить не принято.
Но демократия, т. е. воля простого и очень простого народа победно теснила эти аристократические замашки в человеке, заменяя такими простыми желаниями и действиями, как хорошо и много пожрать, выпить, поиметь соседку. Помню, хотя был тогда ещё молодым, каким шоком было, когда известный среди молодежи бунтарскими песнями любимый нами певец вдруг надел фартук и стал на центральном телевидении вести передачу «Смак», где с жаром рассказывал и показывал на кухне, как что готовить, чтобы много и вкусно, дабы жрать, жрать и жрать.
В моих глазах сразу рухнул ниже плинтуса, зато среди простого народа, которому бы в самом деле только пожрать, выпить и потрахаться, стал ещё популярнее. Время как раз пришло такое странноватое, популярность стала главным мерилом, неважно какой ценой достигнута.
Демократия победила. Как уже говорил, мужчин стали называть мужиками, что раньше было синонимом быдла, скота, но мужчины это приняли, скотами жить проще, можно даже сопли не утирать, не аристократы, чай.