И вот теперь человек, попытавшийся занять его место, убит.
Кирстен беспомощно покачала головой. Неужели теперь не будет ничего, кроме смерти, смерти и еще раз смерти?
— Мне кажется, это значит, что нам теперь следует поставить на третий номер, — произнес Джеффри. — Все вполне логично. Первый — Джек, второй — Боби, следующий — малыш Тедди. А дальше уже очередь нового поколения. Господи, призраки Кеннеди вечно будут нас преследовать.
— Как ты можешь так говорить, так… бесчеловечно! — Прекрасное лица Кирстен исказила гримаса боли. — Это же трагедия, Джеффри, еще одна ужасная национальная трагедия. Ты понимаешь, что всего два месяца назад убили Мартина Лютера Кинга? Убийцы систематически уничтожают всех людей мечты и идеалов, а еще они искореняют всякое противостояние им. Если так будет продолжаться, не останется ни одного человека, осмеливающегося отстаивать что-либо, если наказанием за добрую нолю будет смерть.
— А тебе никогда не приходило в голову, что идеализм бесполезен, что единственно действенным является славный старомодный прагматизм?
— Отказываюсь этому верить.
— Еще бы! — иронически усмехнулся Джеффри. — Разглагольствуя о мечтателях, ты сама величайшая мечтательница из всех.
— И что в этом плохого? — настаивала Кирстен.
Но Джеффри решил не отвечать. Он подошел к небольшому бару из красного дерева, встроенному в одну из книжных стенок библиотеки, и спокойно налил себе виски.
— Джеффри, наши лидеры мертвы, — прошептала она потерянным голосом.
— Твои, может быть, но они никогда не были моими.
— Ах да, я забыла. — В тоне Кирстен зазвучал сарказм. — Ты один из тех, кто так естественно обожает республиканцев. Твоя единственная мечта — видеть Никсона в Белом доме.
— Если бы он был там восемь лет назад вместо твоего золотого мальчика Кеннеди, нам не пришлось бы барахтаться в той кутерьме, что имеем сейчас.
Кирстен с отвращением посмотрела на мужа.
— Вначале у нас было так много надежд. — Кирстен говорила скорее сама с собой. — Кто мог подумать, что все кончится так ужасно?
Сидя неподвижно на диване и глядя на растерянное лицо телекомментатора Уолтера Кронкила, Кирстен вдруг почувствовала, что больше не может выносить происходящего. Круг замкнулся. То, что началось с концом правления Эйзенхауэра, вероятнее всего, закончится с началом правления Никсона. У Кирстен теперь не было ни малейших сомнений в том, что Никсон победит и на августовской номинации республиканцев, и на общенациональных выборах в ноябре.
Кирстен устала и измучилась. Безнадежность тяжелым грузом давила на нее. Кирстен надо было хотя бы ненадолго побыть наедине с собой, оплакать все, что потеряла она сама и вся страна.
Возможно, это была их наивность. Но, что бы это ни было, оно прошло. И Кирстен чувствовала, что никогда уже не вернется.
Крышка рояля с грохотом захлопнулась, и Джефф с испуганным визгом отдернул руки.
— Я не позволю ему проводить все время за этим чертовым пианино! — кричал на Кирстен Джеффри, стаскивая упирающегося пятилетнего сына со стульчика. — Я хочу, чтобы он играл с друзьями на улице или катался на велосипеде в игровой комнате, которую я специально для него устроил со всеми мыслимыми игрушками и играми, какие только существуют. Я ясно выражаюсь?
Собрав все свои силы, Кирстен спокойно смотрела на рассерженного мужа, пережидая, когда его гнев пройдет сам собой. Но гнев не проходил, Джеффри распалялся все больше.
— Ты по-прежнему не воспринимаешь меня всерьез, не так ли, Кирстен? Ты все еще намерена превратить моего сына в свою точную копию? Ну нет, мой сын не проведет свою жизнь, мотаясь по свету, как все музыкантишки!
— Но Джефф родился с талантом музыканта, и этот дар невозможно задушить.
— Он — Оливер, Кирстен, а не Харальд, — возразил Джеффри. — Я его отец, а сыновья подчиняются отцам или терпят определенные им наказания.
— Предупреждаю тебя, Джеффри, никогда не ставь артиста перед выбором между искусством и чьими-то планами на его будущее, потому что артист всегда выберет искусство.
— Уж ты-то в этом знаешь толк.
— Так же, как и ты. Ты ведь знал, когда просил меня выйти за тебя замуж, что я никогда не брошу музыку, и все же женился.
— Как же я ошибся! Ты никогда не была мне настоящей женой, никогда не была настоящей матерью для наших детей. Собственно говоря, ты всегда была лишь приживалкой в этом доме.