Джеффри и Дирдра наблюдали за тем, что делала Кирстен, с тщательно завуалированным презрением. И хотя оба ни разу ничего не сказали по этому поводу, они совершенно одинаково считали, что сидевшая в Кирстен Харальд плебейка показала наконец свое истинное лицо.
Больше всех был испуган и сбит с толку маленький Джефф. Взятый из детского сада при Гринбрайере сразу же после того, как Джеффри заявил в полицию об исчезновении Мередит, Джефф Целыми днями не отходил от матери. Маленькой печальной тенью мальчик таскался за Кирстен повсюду.
Вечером Джефф соглашался идти наверх спать только в сопровождении матери и требовал, чтобы она оставалась с ним до тех пор, пока он не уснет.
— Ты ведь никогда не покинешь меня, мамочка? — тревожно спрашивал мальчик.
— Нет, моя радость. Я никогда тебя не покину.
— Обещаешь?
— Обещаю. Я слишком люблю тебя, чтобы покинуть.
— И я люблю тебя, мамулечка, так что тебе лучше не уезжать, хорошо?
— Хорошо, мой дорогой.
Их разговоры продолжались до тех пор, пока язык Джеффа не начинал заплетаться, а глаза сами собой закрываться. Но и после того как Джефф засыпал, Кирстен оставалась с сыном еще некоторое время. Ночь для нее была самым страшным временем суток. Будучи не в состоянии чем-то занять себя, Кирстен неизбежно попадала во власть невыносимых мыслей. Все они, надежно запертые днем в самом дальнем уголке сознания, ночью наваливались на несчастную мать со всей своей силой. В эти минуты Кирстен более всего нуждалась в поддержке и утешении. Но некому было поддержать бедную Кирстен. Сын спал, муж взял привычку запираться у себя в спальне на ночь. И Кирстен оставалась наедине со своей болью и чувством вины.
Тогда она начинала бродить по дому, пробираясь на цыпочках мимо закрытых дверей, бесшумно переходя с этажа на этаж. Каждый звук казался Кирстен стуком Мередит в дверь. Кирстен потеряла счет тому, сколько раз она открывала каждую ночь входную дверь или подбегала к какому-нибудь окну.
Ближе к рассвету Кирстен приходила в комнату Мередит и дотрагивалась до всего, до чего могла дотрагиваться дочь: мебель, кружевные занавески на окнах, большая кровать с балдахином, старинный кукольный дом, коллекция миниатюрных стеклянных и фарфоровых зверюшек, книги и пластинки, одежда Мередит. Потом Кирстен садилась в плетеное кресло-качалку, купленное для Мередит к ее семилетию, и принималась раскачиваться в нем, пока постепенно не начинала дремать.
Прошло десять дней, и пресса начала терять к ним интерес. Стала менее надоедливой. Поскольку эффектных сюжетов для репортажей практически не стало. Дела, зашедшие в тупик, всегда скучны. Даже случайные хулиганские звонки с требованиями выкупа ничего больше не стоили с точки зрения сенсаций. Полиция тоже устала. Все версии лопнули. А Джеффри и Кирстен начали терять последнюю надежду.
Но на двенадцатый день исчезновения Мередит Кирстен, проснувшись, услышала, как внизу кто-то играл на рояле «Лунный свет», одну из самых любимых ранних пьес, разученных Мередит. Пальцы не слушались Кирстен, и она никак не могла справиться с пуговицами халата. В конце концов Кирстен не стала его застегивать и бросилась, перескакивая через ступени, вниз по лестнице. Запыхавшись, она вбежала в музыкальную залу.
— Мередит!
Музыка оборвалась. Джефф оторвал взгляд от клавиш и разрывающим сердце, извиняющимся тоненьким голосом пролепетал:
— Прости, мамочка, это — только я.
Кирстен мгновенно скрыла охватившее ее безнадежное уныние.
— Только ты? Что значит «только я»? — Кирстен подбежала к сыну и заключила его в объятия, поцелуями отгоняя невольно причиненную мальчику боль.
— Мамочка.
— Что, дорогой?
— Давай сыграем в четыре руки, а? — Лицо Джеффа мгновенно просияло, как только он увидел согласный кивок матери. — Вот здорово, — воскликнул малыш, — совсем как мы с Мередит!
Он тут же грянул «Собачий вальс» — первый дуэт, которому научила его старшая сестра. Кирстен лишь на секунду замешкалась со своим вступлением.
— Мамочка, что случилось? — спросил Джефф, не отрывая глаз от клавиш. — Ты почему не играешь?
— Конечно же, я играю, мой милый.
— Нет, не играешь. Я не слышу тебя.
Кирстен чуть сильнее ударила по клавишам.
— А теперь ты меня слышишь?
— Нет.
— Джефф, дорогой, в самом деле… — И тут она взглянула на свои руки. — О Боже мой!
Джефф немедленно прекратил играть.
— Мамочка?
Кирстен в полнейшем недоумении уставилась на свои руки. Они висели в воздухе над клавиатурой подобно двум замерзшим птичьим лапкам. Совершенно одеревеневшие. Непослушные. Кирстен снова попыталась дотронуться до клавиш, но не смогла. Руки отказывались двигаться. Они оставались в том же положении, застыв в двух дюймах над клавишами. Кирстен попыталась по одному согнуть пальцы. Ни один не шевельнулся.