Каждый вечер, перед сном, Кирстен молила о передышке, о хотя бы временном избавлении от нестерпимой боли. Но даже во сне она не могла избавиться от мук. Кирстен потеряла все, и потери эти жестоко воссоздавались и преувеличивались в мучительных, бесконечных чередованиях полузабытья и пробуждения. Каждое утро Кирстен мужественно готовилась прожить день.
И все же после восьми месяцев пребывания за границей раны кровоточили не так сильно, боль притуплялась.
Кирстен научилась избавляться от образов, мутными пятнами застилавшими зрение, подавлять чувства, разрушавшие психику. Добилась она этого, подавляя воспоминания сосредоточенностью на окружающих видах и звуках. Полного избавления от боли это не приносило, но опыт показал, что жизнь становится более сносной. А спустя некоторое время — и вовсе приятной.
Кирстен постоянно искала себе занятие, что и превратило ее в коллекционера. В каком бы городе Кирстен ни останавливалась, она везде собирала носовые платки, сувениры, камешки и прочее. Коллекционирование превратилось в одержимость Кирстен. Стало побудительной причиной каждый день что-то делать. Такого рода занятость была безболезненна и даже приятна, но самое важное заключалось в том, что она сосредотачивалась на внешнем, а не внутреннем мире.
С каждым новым посещаемым городом или городком Кирстен становилась все более искушенной в искусстве жить только поверхностными ощущениями, в состоянии отрешенности от эмоций. Кирстен понимала, что спасение ее зависит от того, как долго она сумеет не допускать в свой хрупкий мир кого-либо или что-либо. До чего же удобно было избавиться от чувств, несмотря на то что их отсутствие было так же чужеродно Кирстен, как и неспособность играть на рояле.
К моменту своего приезда в Афины, три месяца назад, Кирстен уже не раз задумывалась о месте, где могла бы остановиться на более долгий срок. Первая за год относительно спокойная ночь, проведенная в столице древней Эллады, определила такое место. Кирстен немедленно телеграфировала Скотту — единственному человеку, которому сообщала о месте своего пребывания, — потом занялась подыскиванием подходящего жилища.
Найдя для себя Афины райским местом, Кирстен все же так и не смогла жить без размышлений. Прошлое оставалось постоянным ее спутником, хотя в нынешнем состоянии оцепенения Кирстен оно приносило меньше ущерба, чем прежде. Она даже изобрела новую систему, заключавшуюся в делении людей на категории, — что временами помогало ей переносить душевные травмы. В первую категорию входили те, о ком Кирстен постоянно тосковала: Мередит, родители и Наталья; вторая включала тех, по кому Кирстен скучала: Майкл, Эрик и Нельсон; и, наконец, люди, с которыми Кирстен поклялась рассчитаться: Джеффри, Клодия, Роксана Истбоурн, Клеменс Тривс, Дирдра и Лоис.
И еще был Джефф. При воспоминании о сыне утихомиренные чувства вновь просыпались и вступали в борьбу с наложенными на них ограничениями. Ее любимый Джефф… Взлелеянная плоть от плоти. Кирстен неустанно, вновь и вновь повторяла про себя данный когда-то зарок: наступит день, когда она вернется и потребует отдать ей сына и музыку. И не было более сладкой мести, чем возвращение в мир музыки рука об руку с драгоценным сыном.
Кирстен допила узо, еще раз вдохнула наполненный запахом жасмина июльский воздух и вернулась в комнату. Новое прибежище представляло собой угловую двухкомнатную квартиру в современном пятиэтажным кирпичном доме, продуваемом со всех сторон, что позволяло сохранять приятную прохладу даже в самые жаркие дни. Расставленные и разбросанные повсюду сувенирные трофеи, собранные Кирстен в ее скитаниях, придавали квартире вид веселой неразберихи.
Деревянные полы устилали яркие ковры. На стенах висели плетеные цветочные корзинки самых разных форм и размеров, резные маски, часы с кукушкой. Все, что только можно было накрыть, было покрыто либо кружевами, либо шотландскими пледами; повсюду были расставлены резные деревянные статуэтки, фарфоровые фигурки, крошечные глиняные зверьки и птички и еще — дюжина фотографий в рамках.
По непонятному побуждению Кирстен купила подержанное пианино и поставила его к самой узкой стене в гостиной. На поцарапанной подставке пианино никогда не лежали ноты, крышка его никогда не открывалась; инструмент просто стоял в комнате молчаливым напоминанием о том, что было у Кирстен в прошлом и к чему она должна стремиться в будущем.