— Кирстен?
Тоненький голосок, позвавший ее из полумрака, заставил Кирстен подскочить.
— Ты еще не спишь, Маркос? — прошептала Кирстен, подходя на цыпочках к кушетке, на которой, свернувшись калачиком, лежал шестилетний мальчик, укрытый хлопчатобумажным одеялом, купленным Кирстен в Португалии.
— Я хочу пить, — откинув одеяло и усевшись на кушетке, пожаловался ребенок.
— Как насчет стаканчика замечательного холодного апельсинового сока? — Мальчик замотал головой. — Только что отжатый.
— Что я действительно хочу, так это стаканчик рецины.
— В этом я и не сомневаюсь.
— Так мне можно? — Маленькое личико засветилось надеждой, и Кирстен очень не хотелось разочаровывать мальчика.
— Нет, нельзя.
— Ну, совсем немножко, а?
— У-у-у. — Кирстен сделала строгое лицо, но тут же разрушила свою напускную грозность. — Стакан свежего апельсинового сока прибудет с минуты на минуту.
— Ва! — Протестуя против совершаемой несправедливости, Маркос снова улегся и натянул одеяло на голову.
Улыбаясь, Кирстен прошла на кухню. Маркос стал самой неожиданной находкой, сделанной Кирстен в Афинах, и самой главной ее наградой. Маркос был сыном Ларисы и Александроса Полисисов, молодой греческой пары, живущей через три двери от квартиры Кирстен. В день ее переезда на новое место Полисисы явились к Кирстен с визитом: Лариса держала в руке сковороду только что испеченной баклавы, у Александроса в руке была бутылка узо, а Маркос осторожно держал четыре стакана. Между ними моментально возникла симпатия.
Несмотря на все протесты Кирстен, Лариса и Александрос очень скоро познакомили ее с большой и разношерстной компанией своих друзей, которые, в свою очередь, вовлекли Кирстен в суматошную ночную жизнь города. Отвечая взаимностью на доброе отношение к ней, Кирстен взяла на себя обязанность присматривать за Маркосом вечерами, когда Полисисов не было дома, что случалось довольно часто. Александрос и Лариса были социалистами-бунтарями, ведущими бурную деятельность против шестилетнего режима греческой хунты.
Тридцатидвухлетний Александрос был — профессором экономики в Национальном политехническом институте, попросту именуемом «Политех», тридцатилетняя Лариса там же преподавала древнюю историю. Она была изящной светловолосой уроженкой севера, а смуглый красавец Александрос был родом с острова Крит.
Еще в студенческие годы оба отличались высокой политической активностью; теперь же, став преподавателями, они вступили в ряды профессиональных революционеров, протестующих против установленного в стране военного режима во главе с полковником Георгиосом Папандопулосом, человеком, свергнувшим в 1967 году императора Константина. Они не только собирались на тайные собрания, где обсуждали пути борьбы с режимом тирании, но еще и принимали участие в издании еженедельной газеты на четырех страницах, в которой информировали общественность о фактах коррупции в высших эшелонах власти и о ее репрессивной политике. Только за последний год полиция трижды устраивала обыск в квартире Полисисов; Ларису и Александроса дважды арестовывали, держали ночь в полицейском участке, а на следующий день выпускали. И, несмотря ни на что, Полисисы продолжали упорствовать в своих стремлениях, твердо и бесстрашно.
Глядя на пьющего сок Маркоса, Кирстен думала о том, где сейчас могут быть Александрос с Ларисой. Она отчаянно боялась за них и за мальчика, сидящего сейчас под одеялом на ее кушетке. Сердце Кирстен учащенно билось — так часто бывало, когда ей приходилось присматривать за Маркосом. Мальчик был одним из самых чудесных детей, которых Кирстен приходилось встречать в своей жизни.
Для своих лет Маркос был высок, очень хорошо сложен. От матери он унаследовал блестящую красоту и орехового цвета глаза. Это не были глаза взрослого человека, но и глазами ребенка их нельзя было с уверенностью назвать. И сам Маркос Андреас Полисис не был ни взрослым, ни ребенком: он представлял собой мистическое сочетание первого со вторым. Исключительно живой и подвижный, развитый не по годам, владеющий английским языком, как родным греческим, и такой же бесстрашный, как его родители.
— Я не напился, — пожаловался Маркос, возвращая Кирстен пустой стакан.
— А как насчет стакана воды? — Кирстен знала, что мальчик сейчас скорчит гримасу, и не ошиблась. Но при этом еще и зевнул, а это уже был обнадеживающий знак. — И больше никаких жалоб, — категорически заявила Кирстен, взбивая подушку. — Уже поздно. Если твои родители завтра увидят темные круги у тебя под глазами, они сочтут меня негодной нянькой.