— Думаешь, их снова арестовали? — нерешительно нарушила молчание Кирстен.
Маркос покачал головой:
— Сегодня вечером они пошли на собрание в «Экономический клуб», там они в безопасности. Нет, полиция опять искала гранки.
У Кирстен пересохло во рту.
— Оставайся здесь, — приказала она Маркосу, который хотел было протестовать, но Кирстен быстро заставила мальчика замолчать. — Делай, что я сказала, Маркос. Я хочу, чтобы ты остался здесь.
— Ну, ладно, — недовольно проворчал мальчик. — Обещаю.
— Вот и молодец. — Кирстен поцеловала ребенка и вышла.
Ей казалось, что каждый ее шаг по коридору слышен, но она быстро сообразила, что это невозможно. Парусиновые тапочки не могли стучать так громко по мягкому ковру — это стучало ее готовое вырваться из груди сердце. Кирстен остановилась возле своей квартиры. Дверь была слегка приоткрыта. Из прихожей доносились приглушенные и невнятные мужские голоса. Расправив плечи, Кирстен глубоко вдохнула и шагнула в квартиру.
Человек в военной форме, листавший стопку журналов на низеньком вишневого дерева кофейном столике, стоявшем напротив дивана в гостиной, немедленно вскочил. Он сказал что-то по-гречески, и в ту же минуту в гостиную быстро вошли два офицера.
— Кто вы? — строго спросила Кирстен, прежде чем они успели открыть рот. — И что вы делаете в моей квартире?
Самый молодой из них, высокий, жилистый, сделал шаг вперед. Он по-военному отдал Кирстен честь и представился:
— Полковник Димитрос Паттакас, мадам. — Голос у офицера был тонкий, почти пронзительный, и говорил он с легким акцентом.
Кирстен не мигая смотрела на Паттакаса.
— И что же вы здесь делаете, полковник?
— Мадам, вы близкий друг Александроса и Ларисы Полисисов?
— Это не ответ.
— Вы абсолютно правы, мадам. Желаете, чтобы я повторил вопрос?
Холодно взглянув на офицера, Кирстен пожала плечами:
— Я знакома с Полисисами.
— Вы не просто знакомы, мадам, вас неоднократно видели в их компании в течение трех последних месяцев.
Кирстен вновь пожала плечами:
— Мы соседи.
— И вы сочувствуете им?
— Я гражданка Соединенных Штатов, — гневно взорвалась Кирстен, — и если вы и ваши люди немедленно не покинете мою квартиру, я свяжусь с американским посольством и подам на вас официальную жалобу.
К величайшей досаде Кирстен, Паттакас встретил ее заявление самоуверенной ухмылкой.
— Город находится на военном положении, мадам, и обращение в американское посольство принесет мало пользы. Так что же вы все-таки делаете в Афинах, мадам? Почему из сотен городов вы выбрали именно Афины? — Не получив ответа, полковник продолжал настаивать: — Через две недели у нас будет референдум, и очень многие, в том числе и ваши соседи, хотели бы, чтобы этот референдум не состоялся. Поэтому я снова спрашиваю вас, что вы делаете в Афинах и сочувствуете ли вы своим соседям?
Кирстен спокойно ответила:
— Я нахожусь в Афинах, полковник Паттакас, просто потому, что мне здесь нравится. Последние пятнадцать месяцев я путешествую по Европе, и Афины — лишь очередной город в моем турне. Что же касается моих симпатий к Полисисам, на это я могу вам сказать только одно — я аполитична. Но даже интересуясь политикой, я никогда не позволила бы себе вмешиваться в дела чужой страны. При всем желании мне нечего больше добавить. Полковник, уже поздно, и я ужасно устала, так что, если вы здесь закончили, мне бы…
— Но мы практически еще и не начинали. — Паттакас прервал Кирстен на полуслове и приказал своим людям продолжить обыск.
— А что конкретно вы ищете? — изобразив недоумение, спросила Кирстен.
Но полковник уже не обращал на нее никакого внимания — он уставился на пианино. У Кирстен так забилось сердце, что, казалось, его слышит и полковник. Паттакас пересек комнату, и Кирстен поспешила за ним, чувствуя, как ее ноги стали совершенно ватными. Похоже, полковник собирался открыть крышку пианино. Нажми он на любую клавишу, и в ответ вместо чистой ноты раздался бы лишь глухой стук.
— Прошу вас, — Кирстен дотронулась до рукава форменного кителя, — мне бы не хотелось, чтобы вы делали это.
Паттакас удивился:
— Вы что, больше не играете даже для себя?
Настала очередь удивиться Кирстен.