Кирстен покидала таверну только вслед за музыкантами. Придя же домой, она пыталась играть.
Музыканты для Кирстен были подобны бичу, которым истязают себя религиозные фанатики. Мучая себя встречами с ними, Кирстен молилась о том, чтобы каким-нибудь мистическим способом к ней вернулась способность играть.
Но, к неумолимо растущему отчаянию, музыка продолжала жить лишь в сознании Кирстен, ее руки оставались калеками, пианино безмолвствовало.
Новый концертмейстер Филадельфийского симфонического оркестра говорил только об одном.
— Вы ни за что не догадаетесь, кого я видел! — Этой фразой он встречал любого вместо приветствия.
И никто не освобождался от обязанности непременно ответить на такое «здравствуйте». Когда же несчастная жертва неизменно ошибалась в своих предположениях, молодой человек настойчиво подсказывал отгадку.
— Афины… — вытягивал он. — Небольшое опрятное уличное кафе…
В ответ выдавались неверные догадки и предпринимались новые попытки угадать. Большинство же допрашиваемых просто пожимали плечами и сдавались.
— Кирстен Харальд! — победно вскрикивал молодой концертмейстер. — Кирстен Харальд!
Порою номер не проходил, но в большинстве случаев юноша вознаграждался улыбкой, а то и фразой: «Серьезно?» или «Ничего себе». А один раз даже восторженным: «Ух ты!»
Но какой бы ни была реакция, по большому счету молодого человека она не интересовала. Он, Пол Белл, видел Кирстен Харальд в уличном кафе под названием «Лаконики», в Афинах, и это приводило его в экстаз.
31
Проснувшись утром, 25 ноября, страна узнала, что к власти в Афинах пришло новое правительство.
Правящая военная хунта, одержавшая победу на июльском референдуме, провозгласившем Грецию республикой во главе с Георгиосом Папандопулосом, была свергнута. Георгиос Папандопулос был посажен под домашний арест.
Генерал-лейтенант Фаидон Гизикис принял президентскую присягу. В последовавшей за этим скорой «чистке» тринадцать генералов были «принудительно» отправлены в отставку, а десять армейских полковников, в том числе и небезызвестный Димитрос Паттакас, — арестованы. В городе отменили комендантский час, и кругом царила атмосфера эйфории. Охваченные ликованием афиняне праздновали победу, и Кирстен радовалась вместе со всеми. Весь день она провела вместе с Полисисами и их друзьями, сперва гуляя по праздничным улицам, потом в таверне, потом опять на ликующих улицах. Конец праздника они провели на квартире Кирстен. В три часа утра Александрос извлек из пианино металлические пластины гранок и торжественно произнес:
— Шесть лет «Голос демократии» был голосом протеста. Теперь же он — посланник победы и мира!
Все присутствующие зааплодировали и одобрительно зашумели. Прислонив тяжелые пластины к стене, Александрос поднял свой стакан рецины и салютовал им Кирстен.
— За вас, мой дорогой друг, и огромное вам спасибо за ту помощь, которую вы оказали нам.
— За Кирстен!
Тост был немедленно подхвачен полутора десятками голосов. Все присутствующие, включая Кирстен, чувствовали себя счастливыми, будущее больше не пугало этих людей.
К пяти часам гости разошлись, у Кирстен остался только Маркос. Мальчик был явно взволнован и не хотел уходить. Сегодня ночью многое изменилось для всех: теперь все будет иначе, и Маркосу внезапно захотелось, чтобы все оставалось по-прежнему. Поняв, что происходит с мальчиком, Кирстен подошла к нему и нежно обняла его.
— Для нас с тобой ничего не изменилось, — заверила Кирстен Маркоса. — Ты по-прежнему мой маленький мужчина. — Зарывшись лицом в густые белокурые волосы мальчика, Кирстен изо всех сил прижала его к себе. — Ничего не изменилось, мой Маркос, обещаю тебе.
Мальчик облегченно вздохнул и вытер катившиеся по щекам слезы.
— Кирстен, теперь ты наконец сможешь учить меня играть на пианино? — с трогательной надеждой спросил он. — Может быть, мы начнем прямо завтра?
Но Кирстен сразу сникла:
— Боюсь, что завтра — нет.