— А когда же?
— Как-нибудь на днях.
— Но ты всегда так говоришь.
— Маркос! — Стоявшая в дверях Лариса нетерпеливо постукивала кулачком по косяку. — Пора и честь знать, пожелай Кирстен спокойной ночи и марш в постель.
Приподнявшись на цыпочках, мальчик расцеловал Кирстен в обе щеки и торопливо прошептал ей на ухо:
— Но когда-нибудь ты ведь научишь меня, обещаешь?
Глядя ему вслед, Кирстен рассмеялась:
— Обещаю!
Закрывая дверь и гася свет в гостиной, Кирстен с грустью подумала о том, что «когда-нибудь» — это самое безопасное обещание, которое она может дать.
За неделю до Рождества Кирстен неожиданно начала беспрерывно плакать. Слезы у нее вызывало буквально все: улицы, заполненные людьми, спешащими за последними покупками, разноцветные огни, елочные украшения и пышные гирлянды. Смех. Вечеринки. Наполнившее воздух ожидание праздника. Обещание близости, семейного единения. Казалось, радость бытия не обошла никого. Но где эта радость в ее жизни?
Кирстен хотелось близости и тепла, чувства принадлежности к семье. Ей нужен был Джефф. Ей нужна была Мередит. Ей нужны были родители. Кирстен мечтала вернуться в самое начало, к тем временам, когда они с Джеффри еще не были помолвлены. Но вернуть прошлое невозможно, приходится жить с тем, что есть.
Кирстен пыталась убедить себя в том, что она не одинока, что у нее, как и у всех, есть семья. Сейчас ее семьей были Полисисы и будут ею столько, сколько Кирстен захочет. Сознание этого помогало Кирстен, но и резало одновременно.
Кирстен, сидя на диване, в очередной раз предавалась печальным размышлениям, когда в дверь постучали. Торопливо вытерев слезы и высморкав нос, Кирстен поспешила открыть.
На пороге стояло ее прошлое.
Кирстен зажмурила глаза, ожидая, что призрак растворится, но, открыв их, она снова увидела, что призрак не исчез. Кирстен решила, что у нее начались галлюцинации.
— Привет, Кирстен, — сказал призрак человеческим голосом. «Наверное, настало время чудес, — подумала Кирстен. — А это — мне в награду?»
— Концертмейстер Филадельфийского симфонического оркестра только о тебе и говорил всю неделю. И, судя по всему, говорит он только о тебе вот уже третий месяц.
В его глазах было столько любви, что Кирстен, сама не замечая того, потянулась к нему:
— Майкл…
Все выразилось в этом коротком слове: отчаяние и страсть, печаль и горечь, боль, страдание и разбитые надежды.
— Я пытался, Кирстен, — хрипло прошептал Майкл, слезы блестели в его глазах. — Клянусь тебе, я пытался.
— Майкл, о, Майкл.
Вдруг Кирстен испуганно посмотрела на него. Он был таким же, как прежде, у него было все, а у нее — ничего.
Глядя на Кирстен, Майкл прочел ее мысли.
— Если бы мои молитвы могли изменить то, что произошло, я бы до сих пор стоял на коленях. Если бы мои руки могли исцелить тебя, я не выпускал бы тебя из объятий. И если обида на меня помогает тебе легче уживаться со своей болью, я готов с ней согласиться. Но, прошу тебя, Кирстен, ради Бога, не завидуй мне. Не думай, что меня пощадили, что у меня есть все.
У Кирстен перехватило дыхание. Майкл плакал. Она никогда прежде не видела его плачущим. Словно в тумане, Кирстен бросилась к нему, вытянув вперед руки, нет, это был не призрак, это был действительно Майкл.
Майкл крепко прижал Кирстен к груди. И она услышала, как прерывисто, с трудом, он дышит. Кирстен не выдержала и заплакала вместе с ним. Майкл принялся целовать ее лицо: лоб, глаза, щеки и, наконец, губы. Почувствовав мягкое прикосновение губ Майкла к своим губам, Кирстен на какое-то мгновение оцепенела, потеряв уверенность в том, что следует делать дальше. Но тело «вспомнило» когда-то пережитое, и Кирстен страстно ответила на поцелуй.
— Ах, Майкл, — шептала Кирстен в перерывах между поцелуями. — Майкл, меня так давно, так давно никто не обнимал. — Поцелуи становились все более горячими и настойчивыми. — Держи меня крепче, Майкл, — просила Кирстен. — Ну, пожалуйста, крепче. Не отпускай меня, Майкл.
Кирстен словно кружилась на карусели — все быстрее и быстрее, ощущая удивительную легкость и слабое головокружение. Ей ни за что не хотелось, чтобы эта карусель остановилась. Продолжая целоваться и не разжимая объятий, они постепенно перешли в спальню.
Не в силах более противиться желанию, они сбросили с себя одежду. Майкл лег и привлек Кирстен к себе.
Если он осторожничал — она настаивала, стоило ему откликнуться на эту настойчивость — она застенчиво ускользала. Он искал ее, он приподнял ее повыше. Она взлетела над ним, потом застыла и потянула за собой. На один краткий миг их напряжение слилось воедино.