Они жаждали освобождения и боролись с ним, не желая слишком скоро избавиться от предчувствия сладостно-мучительного конца. Они вновь и вновь удивлялись друг в друге тому, что до этой минуты уже давно не казалось им удивительным. Они снова и снова истязали себя жаркими, невыносимыми поцелуями, долгими, жгучими объятиями, безумными, волнующими обещаниями. И все это время он был в ней — тверд и голоден.
Но вот настал момент, когда страсть достигла своего апогея, когда пришлось, признав свое поражение, сдаться. Последний глубокий, мощный толчок вознес их на вершину блаженства. Тело Кирстен заныло, и ослепляющее своей силой наслаждение заставило ее забыть обо всем на свете. Судорожно сглатывая воздух, она застонала от переполнившего ее чувства…
Потом Кирстен лежала в объятиях Майкла, прижавшись к его груди и слушая ровный, ритмичный стук сердца. Она улыбалась распухшими от поцелуев губами. Все тело ее ликовало, между ног чувствовалась чудесная боль, кровь бурлила жизнью. Кирстен хотелось прыгать и кричать, все ощущения свелись к одному бесподобному состоянию: она чувствует!
Она чувствует!
И как это ни абсурдно, Кирстен страшно проголодалась. Жуткий, раблезианский аппетит, какого Кирстен не испытывала вот уже много лет. Но, когда она призналась в этом Майклу, он, казалось, ничуть не удивился. Они вместе быстро приняли душ, и, пока Кирстен готовила греческий салат, и разогревала домашние котлеты Ларисы, Майкл сидел за столом и трудился над раскупоркой охлажденной бутылки «Санта Елены».
— Мне все еще не верится, — призналась Кирстен, усаживаясь наконец за стол.
— Во что не верится?
— Что ты и вправду здесь. — Майкл улыбнулся и пожал ее руку. Губы Кирстен слегка задрожали. — Ах, Майкл, мне нужно сказать тебе так много!
Майкл поцеловал руку Кирстен.
— А мне — тебе.
Вначале Майкл рассказал о Поле Белле, что вызвало у Кирстен улыбку. Она вспомнила об авторучке, которую Пол когда-то подарил ей. Ручка все еще была с Кирстен, только лиловые чернила в ней давно высохли. Затем Майкл сказал ей, что сейчас выступает с Кливлендским симфоническим оркестром.
— Почему с Кливлендским? — поинтересовалась Кирстен.
— Даниэль, наш старший, последние два года преподает там математику в университете. Они с Келли, его женой, в прошлом году решили произвести нас в дедушку с бабушкой, и Роксана захотела перебраться к ним поближе.
Кирстен вздрогнула. Майкл — дедушка? Невозможно. Не может быть, чтобы этот сидящий напротив нее полный сил мужчина был дедушкой.
— К несчастью, — продолжал Майкл, — у Келли три дня назад случился выкидыш. Вот почему Роксана не приехала со мной в Европу.
Майкл подхватил с блюдца черную маслину и закинул ее в рот.
Кирстен, задумчиво жевавшая кусочек сыра, с трудом проглотила его.
— Как долго ты пробудешь в Афинах? — заставила она наконец себя задать вертевшийся на языке вопрос.
— По правде говоря, я вообще не должен быть здесь, — признался Майкл. — Как раз сейчас меня ждут в Риме. У меня там завтра концерт.
— И когда ты уезжаешь?
— Утром, в десять.
Понятно…
— А в какой гостинице ты остановился?
— Ни в какой. — Майкл вопросительно посмотрел на Кирстен. — Если не возражаешь.
— Возражаю? — Кирстен подняла бокал и улыбнулась Майклу. — Как я могу возражать?
Они проговорили до поздней ночи, а потом снова занимались любовью. И все было чудесней, чем когда бы то ни было, потому что после стольких лет у Кирстен и Майкла наконец появилось время. Драгоценное время, которое они могут потратить только друг на друга — на разговоры, ласки и воспоминания. Уютно устроившись в объятиях Майкла, Кирстен подумала о том, что сердце ее может запросто разорваться от такого вот счастья. Но когда она увидела, что Майкл зевнул и закрыл глаза, страх моментально закрался в переполненное счастьем сердце, и радость начала покидать его.
— Ах, Майкл, ради Бога, — с ужасом в голосе прошептала Кирстен. Глаза Майкла моментально открылись. — Не спи.
— Я измотался, Кирстен. — Майкл еще крепче обнял Кирстен и поцеловал ее в лоб. — Я уже не так молод.
Но беспокойство Кирстен не развеялось.
— Я помогу тебе остаться молодым, — полушутя пообещала Кирстен.
— Слишком поздно.
«Мне будет одиноко, если ты уснешь», — сказала про себя Кирстен, и на глазах ее выступили слезы. За эти несколько часов Кирстен почти забыла, до чего мучительно бывает настоящее одиночество.