— Майкл. — Кирстен заметила, какое благоговейное выражение было на лице сына, когда она представляла их друг другу. — Джефф. Он прав, мой мальчик, — обратилась Кирстен к сыну. — Знаешь, он ведь прав. Ты не можешь сейчас отказаться, если хочешь, чтобы тебя принимали всерьез. А ты этого хочешь, я вижу.
Джефф разрывался между желанием остаться с только что вновь обретенной матерью и желанием дать ей повод гордиться своим сыном.
— Но я подготовил новую пьесу, специально к этому концерту, — запротестовал он. — Как же я смогу ее сыграть, если тебя не будет в зале?
— Если ты посвящаешь пьесу мне, — уверила Кирстен с озорной улыбкой, так хорошо знакомой Истбоурну, — я ее услышу.
Кирстен не спрашивала Джеффа, что за пьесу он подготовил, — в этом не было необходимости. Они понимали друг друга без слов. Из них получалась великолепная команда.
Обнимая мать на прощание, Джефф прошептал ей на ухо:
— Я вернусь, как только кончится концерт, даже если я провалюсь.
Кирстен поцеловала сына в обе щеки и легонько в губы.
— Радость моя, сделай так, чтобы я гордилась тобой.
— Клянусь…
Широкая прощальная улыбка, досадливый вздох — и Джефф исчез за занавесом.
Сияющая Кирстен обернулась к Майклу.
— Мой сын, — произнесла она, смакуя два простеньких слова. — Ах, Майкл, я вернула себе сына!
Майкл молчал: слова, готовые было сорваться с языка, вдруг разом исчезли. Робко присев на краешек кровати, он взял руку Кирстен и поцеловал внутреннюю часть ее ладони. И не спрашивая, он уже чувствовал, какой ответ его ожидает.
— Майкл, относительно предложения выйти за тебя замуж…
Но Майкл тут же перебил ее:
— Ш-ш-ш. Не сейчас. У тебя было мало времени, чтобы подумать.
— Ты не прав. — Голос Кирстен был полон нежности. — Я долго думала. Кажется, ты всю жизнь был частью моих мыслей… Иногда я с трудом верю, что наши встречи можно пересчитать по пальцам. Я люблю тебя, Майкл. — Голос Кирстен оборвался. — Правда, люблю. Но я не могу выйти за тебя замуж. Нельзя построить будущее только на прошлом. Ты думаешь иначе?
Майкл, не отрывая взгляда от маленькой ладони Кирстен, которую держал в своей руке, медленно покачал головой:
— Я надеялся, что время все устроит за нас.
— Ах, Майкл!
Они посмотрели друг на друга взглядами, в которых отразились одновременно и вечность, и мгновение.
— Ты уверена, что твое мнение никак с ним не связано? — наконец выдавил из себя Майкл. — Я имею в виду того блондина с внешностью древнегреческого бога.
— Эндрю?
Невозможно. Эндрю здесь?
— Эндрю! — Кирстен сбросила с себя простыню и свесила ноги с кровати.
В палату ворвался Эндрю. Он подхватил Кирстен на руки и покрыл все ее лицо поцелуями. Ни он, ни она даже не заметили, как Майкл тихонько вышел. Не заметили и Маркоса, на цыпочках прошмыгнувшего в палату.
— Кирстен, мы хотели сделать тебе сюрприз. Я даже купил два билета на сегодняшний концерт, но потом… — Эндрю прервался. В этот момент уже ничего не имело значения. — Ах, Кирстен, Кирстен, ты представить себе не можешь, до чего я по тебе скучал! — Эндрю целовал Кирстен в губы, в щеки, глаза. — Я люблю тебя, Кирстен Харальд! Боже, как же я тебя люблю!
Все свою жизнь Кирстен ждала этих слов, так долго, что не сразу смогла их понять. И все-таки она была к ним готова.
Улыбаясь, она обратила сияющее лицо к Битону:
— И я люблю тебя, Эндрю. И я хочу, чтобы завтра было сейчас.
Джефф поклонился в очередной раз, а потом сделал шаг вперед. Стоя на краю сцены, он объявил:
— Я хочу адресовать ваши аплодисменты моей матери, Кирстен Харальд. Эту пьесу я посвящаю ей: Клод Дебюсси. «Отражения в воде».
Прошло пять минут, прежде чем стих шторм аплодисментов и Джефф смог начать игру.
Бис!
1984
Ослепительный свет юпитеров ударил им обоим в лицо, и публика встала. Поднялся и весь филармонический оркестр Нью-Йорка. Кирстен сияла, серебряные волосы ореолом осеняли ее прекрасное лицо; тяжелые складки сиреневого шелкового платья, словно лепестки цветка, подчеркивали изящность фигуры, делали ее как бы выше ростом. Она повернулась и улыбнулась сыну. Джефф ответил матери улыбкой и, пожав ей руку, заставил в очередной раз ощутить на пальце тонкое обручальное кольцо с бриллиантом. Еще раз поклонившись публике, они разошлись в разные стороны — каждый к своему концертному «Стейнвею», стоявшим напротив друг друга на сверкающей сцене «Карнеги-холл».