Кирстен по-прежнему радовалась любому признанию ее мастерства, в ответ же на резкую критику она с удвоенной силой трудилась, оттачивая технику и мастерство исполнения. Кирстен была глубоко убеждена, что она, как музыкант, совершенна ровно настолько, насколько совершенна последняя взятая ею нота. Эту истину она доказывала себе на каждом выступлении. Сомнения не пугали ее, а придавали новые силы, чтобы преодолевать их.
Выступая на сценах всех крупнейших концертных залов Америки, Канады и Европы, Кирстен завоевала сердца коллег-музыкантов и десятков тысяч почитателей классической музыки, составлявших ее аудиторию. Теперь она принадлежала миру, сделавшему Кирстен обожаемым идолом. Ею восхищались, баловали и трепетали перед ней. Кирстен подражали. Руководители оркестров и дирижеры соперничали между собой в борьбе за ее благосклонное внимание, словно ревнивые поклонники, наперебой приглашая Кирстен для участия в концертах и студийных записях. Невероятная профессиональная занятость совершенно не оставляла Кирстен времени на личную жизнь. Но молодая женщина и не желала иной судьбы.
Кирстен одевали самые знаменитые модельеры мира, всегда учитывавшие пристрастие звезды-пианистки к цвету лаванды. О красоте Кирстен, как и о ее таланте, ходили легенды. Но если Кирстен Харальд-пианистка всегда была в центре внимания прессы и ненасытной публики, то Кирстен Харальд-личность оставалась для всех загадкой. Ее частная жизнь тщательнейшим образом охранялась родителями и офисом Нельсона. И это обстоятельство еще больше усиливало привлекательность Кирстен.
День, когда она с родителями переехала с Девятой авеню, стал для Кирстен одним из самых знаменательных в жизни: огромная квартира с тремя спальнями на Восточной Восемьдесят первой улице воплощала исполнение одного из самых важных обещаний, данных себе Кирстен. Для оформления квартиры наняли нью-йоркского дизайнера Билли Болдуина, и по настоянию Кирстен вся квартира была выполнена в белом цвете. После грязи и убогости их прежнего дома больше всего ей хотелось постоянного ощущения чистоты и простора. Кирстен мечтала, чтобы новое жилище стало раем для их маленькой семьи. Именно такое место и создал Болдуин.
— Что мы будем делать в таком количестве комнат? — простодушно ужаснулась Жанна, когда Кирстен впервые привела родителей посмотреть дом за день до окончательного переезда.
— Постоянно теряться, конечно. — Кирстен крепко обняла мать и повела ее в большую современную кухню.
— В моем возрасте требуется меньше комнат, а никак не больше. Ты только посмотри, сколько здесь будет уборки!
— Для уборки я уже наняла женщину, — ответила дочь. — Она будет приходить три раза в неделю, и самой тяжелой твоей обязанностью отныне становится заправка постели.
— Ты наняла кого-то делать за меня уборку? — Жанна выглядела возмущенной. — А чем, по-твоему, я занималась всю жизнь?
— Это еще одна вещь, которую я намерена изменить. Я хочу, мама, чтобы ты ходила в «Карнеги-холл» слушать концерты, а не убирать его.
— Послушайте звезду! — воскликнула Жанна, обнимая дочь. В ее карих глазах стояли слезы. — Спасибо, любовь моя, — произнесла мать охрипшим голосом и нежно расцеловала дочь в обе щеки.
У Кирстен тоже зачесались глаза. Быстро повернувшись к отцу, хранившему все это время молчание, она взяла его под руку и улыбнулась:
— Ну-с, папочка, а что ты скажешь насчет швейцара внизу? Ты сможешь привыкнуть к тому, что не ты, а тебе открывают дверь в надежде на чаевые?
— Если человек поставит себе целью к чему-либо привыкнуть, он рано или поздно привыкнет. — И отец посмотрел на жену. Взгляд Жанны выражал полнейшее обожание мужа.
С нежностью глядя на родителей, Кирстен почувствовала приступ такой жгучей зависти, что сама испугалась. Они так подходили друг другу: отец, высокий блондин, и мать, маленькая брюнетка, представляли собой совершенно очаровательную пару. Они просто созданы друг для друга. Кирстен невольно подумала о том, как смотрятся со стороны они с Майклом. Можно ли сказать и про них, что они созданы друг для друга? Или же Майклу подходит совсем другая женщина? Кирстен смутилась от собственных мыслей. Она никогда не позволяла себе думать о подобных вещах — ничего хорошего, кроме боли, такие размышления не приносили.