— Похоже, это входит в привычку, а? — спросил он недоброжелательно. — Это в который уже раз, в шестой?
Кирстен наконец прекратила играть.
— Пятый, — ответила она.
— Ах, прошу прощения, пятый.
Кирстен опустила голову и ждала, надеясь, что человек уйдет, но, к ее великому сожалению, уходить он явно не собирался.
«Ну, ладно», — решила девушка. Глубоко вздохнув, что должно было изобразить величайшую драму, Кирстен медленно, с отработанным достоинством поднялась из-за рояля. Расправив плечи, она повернулась к мужчине и гордо, насколько это позволяли все сто шестьдесят сантиметров ее роста, выпрямилась.
— Я — музыкант, чтоб вы знали, — холодно отчеканила Кирстен.
— О, охотно этому верю.
Скрестив руки на груди, с озадаченной полуулыбкой, он изучал девушку. Выражение лица было гораздо серьезнее, чем подразумевал его тон. По правде говоря, всякий раз, слыша ее игру, перебиваемую переходами от одного «Стейнвея» к другому, очень похожими на переходы гурмана в буфете от одного блюда к другому, мужчина старался держаться в стороне, надеясь, что девушка сама наконец закончит свои эксперименты и ему не придется просить ее об этом.
— Вот уже восемь лет, как я учусь у Натальи Федоренко. — В бриллиантоподобных глазах Кирстен светилась решимость дать отпор любой попытке противоречить ей.
— В свое время Федоренко была прекрасной пианисткой.
Нахмурившись, Кирстен поспешила зайти с другой стороны:
— А что, «Стейнвей» больше не торгует роялями?
Теперь настала очередь нахмуриться продавцу.
— Разумеется, торгуем.
— А может быть, вы сдаете их напрокат пианистам-концертантам, приезжающим в Нью-Йорк?
— Сдаем.
— И как же я, хотелось бы знать, могу выбрать себе рояль, если вы не разрешаете предварительно проверить его?
«Какая наглость!» — так и хотелось воскликнуть продавцу, но вместо этого он сказал:
— А вам не кажется, что вы еще несколько молоды, чтобы беспокоиться об этом уже сейчас?
Кирстен разозлилась. Ну почему эти взрослые всякий раз, когда им не хватает аргументов, прибегают к шантажу?
— Мне шестнадцать лет, — заявила она. — А Моцарт играл на клавесине уже в три года, и никто не говорил ему, что он слишком молод.
— Туше, мадам, — ответил мужчина с недовольной улыбкой. Но поскольку Кирстен продолжала стоять на прежнем месте, пытаясь испепелить его взглядом, он, переходя на шепот, поспешил добавить: — Возможно, я потеряю работу, но кто я такой, чтобы мешать исполнению желаний нового Моцарта? Еще один, хорошо? Но только один.
Кирстен просто ликовала, вновь усаживаясь за клавиши.
— Ну что ж, теперь, когда я решил рискнуть своим местом ради вас, мисс Моцарт, вам не кажется, что я должен знать, как вас зовут?
— Кирстен. Кирстен Харальд, с двумя «а». — Она едва заметно улыбнулась. — А вас как?
— Рейф Боуэрс. А что?
— А то, что я смогу прислать вам билет на свой первый концерт в «Карнеги-холл». — С этими словами девушка счастливо грянула исполненный духа полонез Шопена.
С недавнего времени Кирстен подобно своим сверстницам, примеряющим новые наряды, начала пробовать новые рояли. Для ее абсолютного слуха пианино тетушки Софии звучало теперь весьма уныло — звук каждой клавиши стал слишком знакомым и слишком предсказуем. Кирстен исчерпала все возможности старенького пианино, и пришло время идти дальше. Ни один рояль не похож на другой — у каждого свой собственный голос, свой особый темперамент, и, если Кирстен надеялась стать серьезным музыкантом, ей необходимо было познакомиться с как можно большим числом этих голосов и темпераментов.
Но была и вторая, не менее важная причина, приведшая девушку в здание фирмы «Стейнвей». Кирстен хотела, чтобы ее открыли.
За последние три года она вместе с другими учениками Натальи дала несколько концертов и несколько раз выступала сама, но все это выглядело довольно тускло. А ведь о ней должны были писать, ведь должен был появиться критик, услышавший наконец имя Кирстен Харальд. В старых газетах, регулярно приносимых из отеля отцом, Кирстен стала вычитывать все о других пианистках, сделавших себе имя в мире, где по-прежнему господствовали мужчины. О пианистках, подобных Лили Краус, Мире Гесс и Розлин Турек. И несмотря на ревнивое отношение к их успехам, Кирстен чувствовала духовное родство с этими женщинами.
Если же она собралась разделить с ними столь высокое положение, ей необходима была пресса — благожелательная и частая. Но пока пресса не появилась, девушка решила найти промежуточный этап — либо спонсора, способного открыть ей все нужные двери, либо импресарио или дирижера, способного рискнуть представить никому не известную солистку со своим оркестром. И если актрису Лану Тернер открыли в аптеке, то более подходящим для открытия пианистки местом мог стать зал фирмы «Стейнвей энд Сан».