Отца не стало, когда мне исполнилось тринадцать. Пуля киллера разорвала его сердце на мелкие части и выбросила остатки наружу через образовавшееся в спине отверстие. Мне было тринадцать, и я долго плакал. Отца я любил, но любая, даже самая тяжёлая боль глохнет под тяжестью времени.
Не очень хорошие отношения с матерью разладились вконец. У неё была своя жизнь, а у меня жизнь в частном лицее. Настал период моей полной несвободы, большего количества следящих за мной нянек не было у меня с момента самого рождения.
Зато после выпускного бала мы с приятелем, как бы празднуя свободу, угнали машину директора просто ради весёлой шутки.
Выпив для храбрости, мы натянули на лица балаклавы и на глазах у всего лицея и самого директора двумя шмелями залетели в его машину, пока тот вышел поговорить с коллегой, опрометчиво забыв достать ключ из замка зажигания. Через секунду под визг покрышек мы вырвались со школьного двора, а спустя каких-то десять минут ехали по хорошо освещённой автостраде.
— Жми! — крикнул мне Санёк, а милицейская сирена зарницей моргнула в дальней перспективе правого зеркала. Вдавливая в пол педаль газа, я разогревал покрышки директорского мустанга, выжал из него все соки. Ментовские машины не успевали петлять за нами в густом потоке автотранспорта. Вырвавшись из пригорода, мы, наверное, незаметно свернули на мало освещённую двухполосную дорогу.
Азарт разгонял страх, а адреналин — кровь. Совершенно стемнело, и только два ярких луча фар выхватывали из тёмных лап ночи куски асфальта. Санёк забил сплиф, и я, наверное, в первый раз в жизни всерьёз и с удовольствием закурил. От этой привычки потом старался избавиться долго, так и не смог. С бешеным рёвом мы мчались, проникая в самую глубь тёмной летней ночи. Но веселье длилось недолго. Менты просекли нас, и из самой глубины безмятежного мрака покой наших ушных перепонок нарушил протяжный звук сирены. Мы выключили фары и свернули на грунтовую дорогу, рассекающую пшеничное поле.
Шутка начала казаться опасной. Да и небо обрадовало мелким дождём. На крутом повороте у перелеска наш заднеприводный «Форд» занесло и бросило со всего размаха на близ растущую берёзу. Мотор заглох, мирные дворники равномерно разгребали дождевую пыль. Бросив машину, мы пустились наутёк. Вскоре её нашли, а нас искать не стали, и этот случай остался фрагментом воспоминания в нашей биографии.
В своё время смерть отца настолько потрясла меня, что породила в моей душе глубокий конфликт. Противоречивый дуализм окружающего мира повергал меня в уныние, переходившее временами в депрессии. Начатки религиозного сознания, привитые мне в детстве набожной бабушкой, стали со временем горькой плетью на фоне пороков закисающего в собственном соку мира, а религия приобрела значение нимба святости над озером слёз — цивилизацией.
Я помню разговор со священником, который говорил мне, что через страдания мы, как глиняные горшки через горнило печи, приобретаем свой цвет и твёрдость. Он говорил, что не мерой страдания измеряется счастье и тем более не в удовольствиях его надо искать. Он также сказал, что истинное счастье заключается в том, чтобы быть с Богом.
А я ответил ему:
— Ты покажи мне своего Бога. Где Он? — сказал я.
Я сказал отцу Михаилу, так его звали:
— Бог оставил землю, а мы все в бездонной пропасти, которой является этот мир. Он не потрудился создать нам опоры, и мы постоянно падаем. И вся жизнь — это просто падение вниз.
Ещё в детском возрасте, не помню точно в каком, я начал ощущать, словно нахожусь на краю пропасти, отделяющей меня от мира. Только не от того мира, в котором я жил, а от прекрасного истинного мира, в котором я должен был жить, но почему-то не попал туда. Точно помню, как сидел на лавке в небольшом сквере и мне казалось: я на краю пропасти, за которой находится прекрасный мир и до которого мне не допрыгнуть. Смерть отца усилила ощущение отчуждённости.
Батюшка Михаил сказал мне ещё тогда, что я неправ и Бог дал нам опору. Этой опорой является религия, вера и таинства Церкви, исполнение заповедей которой приведёт к умиротворению душевной бури, победе над унынием и депрессивной тоской. Вера в Бога и осознание Его присутствия освободит меня от ощущения бездны в душе. Батюшка говорил, что пропасть — это ощущение первородного греха и собственной греховности. Он говорил о том, что только живое Богообщение может избавить от этого.