— Ходи в храм, исповедуйся, участвуй в других таинствах, и Бог будет с тобой.
Я ему не поверил. И абсурдом казалось мне то, что всё человечество расплачивается за совершённое когда-то очень давно двумя из нас. Но о своём недоверии я промолчал. Зачем пускаться в ненужные споры, если уверен, что не поменяешь своего мнения. Тем более мне приходилось видеть, как легко Михаил отпускает грехи отцу, потому что тот жертвовал на его приход большие деньги. Учитывая это и некоторые другие моменты, мне не верилось, что отец Михаил причастник живого Богообщения. А раз он сам не знает, о чём говорит, то и нечего его слушать.
Позже я вообще стал оставлять подобные рассуждения. Я разжёг в своей пропасти большой костёр и под пьяные волынки вакханок пытался поймать в кулак солнечного зайчика, который постоянно оказывался снаружи сжатых мною ладоней. На экономическом факультете религиозная проблематика не беспокоила меня, а с Лис, моей похотливой вакханочкой, я полностью забыл про подобные рассуждения, и в бешеной пляске под руку с Вакхом я продолжал падать вниз, не находя опоры.
До поступления в школу, в самый канун первого сентября, мы с моим тогдашним товарищем подожгли сторожку старика Мурата, охранявшего въезд в наш посёлок. Он едва успел выскочить, а нам было интересно, как взорвётся газовый баллон. Баллон бабахнул, да так, что от сторожки осталась только яма, а старый Мурат, похоже, окончательно оглох на правое ухо. В общем, мы остались довольны результатом.
Я поступил в первый класс, и отец в честь этого устроил огромный салют. Разноцветные пороховые бабочки восхищали меня, я прыгал от радости и думал, что ничего красивее в жизни не увижу. Школьные годы: жалобы учителей, походы родителей в школу, но при этом меня никто ни разу всерьёз не наказывал. Год за годом и течение жизни становилось всё более однообразным в силу повторения сюжетов. Казалось, дно пропасти где-то близко. И вот как гром с неба — смерть отца, сразу всё пошло по-другому. Я в закрытом колледже и не потому, что мама меня не любила. Скорее наоборот: она просто не знала, что со мной делать.
В университете я прожигал наследство отца на свои прихоти, а мать — на любовников.
В жизни любому моему проявлению сопутствовал праздник. В честь моего дня рождения отец устроил роскошный маскарад, пригласил человек пятьсот, устроил салют. Конечно, всего этого я не помню и не жалею об этом. Много ещё впечатлений, таких как первая любовь и первый отдых на море, сливались передо мной в единый карнавал. События, эмоции, чувства, как стекляшки в калейдоскопе, собирались в узор, законы которого ведомы одному лишь Вершителю судеб. Но всё, словно вольтова дуга, замыкалось на смерти отца с одной стороны и отношениях с Лис на другой. Длинный больничный коридор с мерцающими лампами дневного света, непроницаемые маски хирургов, плачущая мать, бегущая вслед за коляской. Я словно за мутным стеклом, и события прошлых дней неотделимы от настоящих. Они теряют смысл, я снова вижу привычную пропасть. В ней костёр и я, танцующий под руку с Лис. Её игривое лицо и блеск больших карих глаз.
Всё остальное пропало, Лис увлекает меня вдаль. Вскоре пропадает и оно, я снова наедине с пустотой бездны.
Раздался треск, словно электрический, меня передёрнуло, как от прикосновения к сосульке в очень жаркий день. Ужас пребывания в измученном теле снова стал кошмарной реальностью. Видимо, моё сердце запустили электрошоком и теперь несколько человек стараются сохранить равномерности его работы. Они склонились и маракуют надо мной — эти призраки в сине-зелёных халатах. Капли пота нависли у них на носах, и глаза замерли в змеином взгляде. Наверное, громадное количество обезболивающего сдерживает резкую боль травмы и вместе с ней все мои жизненные потенции.
Я снова покидаю их, но уже не для того, чтобы проститься с жизнью, всесильные чары сна увлекают меня за собой. Мне снится Лис, её игривый взгляд. Мы где-то на прекрасном лугу среди дубовой рощи гуляем под руку. Она на руках держит котёнка, он покусывает её палец и беспомощно мяукает. Всё вокруг пронизано солнечными лучами, в них волосы Лис отдают полированной гладью эбена. Её лицо, как вырубленное из мрамора, хранит в себе равнодушное спокойствие, отвечая лучам блеском хорошо отполированных граней. Солнечный свет, кажется, напитал пространство до такой степени, что предметы начинают светиться изнутри. Трава в этом свете блестит агатом, деревья отдают ультрамарином и всё какое-то эфемерно прозрачное. Мир, словно воздушный шарик, накачанный солнцем. Только равнодушные глаза Лис остаются непроницаемыми для его лучей. Они смотрят на всё происходящее с безотносительно усталым выражением, и, глядя в них, ловишь себя на мысли, что им много сотен лет. Лис держит меня под руку, я хорошо её вижу, вижу её ноги, плечи и стан. Но я не вижу себя, ощущаю все эмоции и чувства, передвигаюсь, вроде даже живу, но не вижу ни своих рук, ни ног, меня как будто нет, и в то же время я здесь.