Мы идём с ней по низкорослой траве медленным шагом, её шепоток нежно щекочет мне ухо, словно убаюкивает шелестом слов. Зелёная дубрава кончилась, осталась где-то далеко позади. Под ногами и со всех сторон только густой травяной ковёр, уходящий далеко за горизонт. Я оборачиваюсь назад, и там то же самое. Лис как будто не замечает этого. Она продолжает нежно гладить своего котёнка и рассказывать мне свои истории. Становится страшно. Я чувствую, как становлюсь чем-то маленьким и жалким, ощущаю себя котёнком на руках у Лис. Она гладит меня, нежно шепчет:
— Ах ты, мой хороший, славный маленький котёнок.
Я испуганно озираюсь и вижу у горизонта отца. Он стоит на той стороне луга и улыбается мне. Несмотря на расстояние, от меня не ускользает ни один его жест. Я хочу пойти к нему, прыгаю с рук Лис и плюхаюсь носом в траву, чихаю и пытаюсь бежать вперёд. Но трава мешает моим лапам, я понимаю, что зелёная бездна непреодолима. Лис снова берёт меня на руки, гладит, я смотрю, как мы уходим в сторону и отец остаётся справа. Я не плачу только потому, что котята не умеют плакать, а Лис продолжает нежно и даже приятно чесать меня за ухом. Наверное, я начал мурлыкать и проснулся. Передо мной стояла она.
Лис пришла, как всегда, немного некстати и, как всегда, ненавязчиво изящно. Она сидела на краю моей больничной кровати, сложив руки на коленях, и смотрела мне в лицо молча, с выражением упрёка, но в то же время очень нежно. Я понял, что до сих пор без ума от неё. У окна спиной к комнате стояла мать. Тоже молча, прямо, но слегка растерянно, её плечи подрагивали, она поднесла к лицу руку, в ней был носовой платок. Губы Лис зашевелились, и до моего слуха едва донёсся её ровный голос:
— Он очнулся, — сказала она, вероятно, моей матери. Та обернулась и бросилась ко мне. Мама была та же, что и всегда, только заметно постарела. Я не видел её уже около года. Она плакала, хотела вначале обнять меня, но потом сдержалась. Просто встала неподалёку от Лис и смотрела, как я моргаю. От боли я не мог говорить. Тело горело, словно в огне, губы не слушались. Засохший язык во рту припёкся к нёбу. Тяжело было дышать, я постарался улыбнуться, но мать только сильнее заплакала. От усталости я снова отключился.
Мне кажется, я видел солнце и звёзды и был от него так близко! Казалось, кроме него, ничего нет. Солнце ослепило меня, и я проснулся.
За окном шёл дождь. В палате было пусто, раздавался стук моего сердца и дождя по карнизу. Я не мог вращать головой, поэтому видел только потолок и верхнюю часть окна, по которой стекали дождевые капли. Заснуть больше не получалось, шевелиться тоже, и неудобно было лежать на спине. Мне стало безумно скучно и одиноко, я начал думать.
Я думал о том, что со мной случилось, о своей прошлой жизни, о своих видениях, о путешествии по коридору. Теперь я точно знал, что есть душа и тело. Само по себе наличие этого дуализма открывало для меня очень многое. Я знал, что дела мои очень плохи и, скорее всего, я останусь инвалидом. Но несмотря на это, я не жалел о совершённом, потому что знаю, окажись я ещё раз в той же ситуации, поступил бы точно так же, просто надо быть честным с самим собой, от себя не уйдёшь и природу свою не изменишь. К этому моменту жизнь настолько мне наскучила, что любой финал был бы принят мной без душевного страдания.
Мне вспомнилось загородное ранчо, где жил мой дед. Я приезжаю туда в солнечный день, пахнет навозом и парным молоком. Свежестью тянет с близлежащего озера, в дедовой мастерской повсюду мягкие опилки и пахнет свежим деревом. Я бросаю чемодан прямо в кучу со стружками и обнимаю деда. Он опускается на табуретку, а я присаживаюсь на верстак. Он отхлёбывает из старой фляги, а я весело улыбаюсь. Мы болтаем, рассказываю ему о маме, семейных делах, спрашиваю о бабушке. Мы идём в дом. Мне наливают полную кружку парного молока… как там хорошо! Я не могу понять, почему так редко туда заезжал? Почему тратил столько вечеров в дымных барах? С шальными женщинами гонял по ночным дорогам, пил вино и вставал с похмелья. Курил гашиш, чтобы расслабиться, когда всё так просто: достаточно было приехать в деревню, подальше от суеты мегаполиса, и спокойствие само накрывало меня.