Меня грубо усадили на стул лицом к двери. Исаак, не меняя ледяного выражения, обратился к Якобу:
— Пойди, доложи высокопреосвященству, что субъект доставлен и готов к беседе.
Якоб кинул на меня последний злой, полный немого торжества взгляд и вышел, захлопнув дверь.
Исаак же бесшумно отступил к стене у входа, встал по стойке «смирно», устремив взгляд в пустоту. Его присутствие было осязаемым и давящим, как сами стены. Я сидела, скрестив руки на груди, пытаясь оценить свои возможности. Побег? Исключён. Физическое воздействие? Достаточно было взглянуть на Исаака. Он явно не из тех, кого можно взять измором или хитростью. Мысль выведать у него что-либо умерла, едва родившись. В отличие от вспыльчивого Якоба, он был идеальным солдатом — бездушным, отшлифованным дисциплиной. Этот человек без сожаления свернул бы мне шею, но не проронил бы ни слова. Оставалось только ждать, пытаясь не провалиться в бесполезную панику.
Я нервно провела механическими пальцами по ткани водолазки — в такие моменты мне особенно хотелось, чтобы пальцы были живыми. Оставалось только ждать. Я нетерпеливо и одновременно с тревогой ожидала прихода этого «великого инквизитора». Честно говоря, я даже не знала, кто он. Я всегда старалась обходить инквизицию стороной, никогда не попадаясь на глаза её высшему руководству. Зачем? Наверное, потому что глупо даже из любопытства искать встречи с тем, кто может найти десяток способов замучить тебя так, как не решалась бы мучить себя даже я. А уж я-то была в этом деле специалисткой с многолетним стажем.
Наконец за дверью раздались шаги — не тяжёлые и грубые, как у Якоба, а чёткие, отмеренные, властные. Дверь распахнулась.
Я увидела не то, на что рассчитывала.
В комнату первой вошла женщина. Пожилая, но возраст лишь отточил её, придав форму гранита. Выразительная, строгая внешность, в которой не было ни капли слабости. Одета она была в инквизиторскую форму, но не красную, как у её подчинённых, а глубокого чёрного цвета, с высоким стоячим воротником и широкими лацканами, отороченными тонкой серебряной нитью. Крупный золотой крест был прикреплён к воротнику, ещё один, поменьше, висел как брошь на левом плече. На руках — чёрные кожаные перчатки без единой складки. На правой руке, поверх перчатки, был надет массивный золотой перстень с тёмно-красным камнем, похожим на рубин. Он мерцал тусклым огнём в свете ламп.
Бывший кардинал. Я была в этом уверена. Хотя женщины крайне редко допускались до таких постов, а в прошлом и вовсе не было ни одного прецедента, чтобы кардиналом становилась женщина. Но нынешний Папа Римский не был глупцом — в отличие от своего предшественника, который многое упразднил в сфере науки и образования. Вероятно, это было связано с тем, что, вырастив поколение малообразованных людей, находить среди них толковых становилось непросто. Поэтому действительно умным женщинам открыли возможности, прежде немыслимые.
Тем не менее, среди инквизиторских кругов нередко встречались кардиналы, и я догадалась, что один из них предстанет передо мной, когда Исаак назвал её «высокопреосвященством» — к обычным инквизиторам так не обращаются. Да и вид у неё был слишком… утончённый. Скажу больше — проницательный.
За ней следом, как тень, вошёл Якоб, заняв место у стены рядом с Исааком. Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к полу, а поза выражала предельное, почти подобострастное напряжение.
Женщина медленно подошла к столу. Её движения были плавными, экономичными, без единого лишнего жеста. Она отодвинула стул и села прямо напротив меня, положив сцепленные в замок руки на столешницу.
Её поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась такая абсолютная власть, такая уверенность в своём праве вершить судьбы, что мне захотелось вжаться в спинку стула. Рядом с этой женщиной было физически некомфортно, хотя она ещё не произнесла ни слова.
— В чём меня обвиняют? — выдавила я первой, нарушая тягостное молчание. Голос прозвучал хрипло, но дерзко. На большее я пока не была способна.
Она не ответила сразу. Её глаза изучали меня так, будто я была не человеком, а интересным, слегка неприятным экспонатом под стеклом. Она рассматривала моё лицо, волосы, торчащую из кармана шоколадку, задержалась взглядом на механических кистях.
— Ты не хочешь сама мне рассказать о том, что совершила, Веритас? — наконец произнесла она. Голос был ровным, спокойным — и от этого ещё более леденящим. — Добровольное раскаяние может смягчить твоё наказание.