— Что дальше? — спросила я, стараясь вложить в голос как можно больше безразличия. — Вы меня как-нибудь накажете по-инквизиторски? Отрубите палец? Вырвете язык? О, знаю! Прилюдно высечете перед паствой! Им это понравится.
Женщина-инквизитор посмотрела мне в глаза через стол. Её взгляд был пустым и проницательным одновременно.
— О нет, — сказала она. — Не так сразу. Наша прелюдия ещё не окончена.
— Вы не в моём вкусе, простите, — огрызнулась я, чувствуя, что перегибаю палку, но уже не могла остановиться: когда я нервничаю, несу всякую чушь.
Исаак, стоявший за её спиной, резко дёрнулся.
— Что за пошлость! — прорычал он со злостью, впервые выразив хоть какие-то сильные эмоции. — Как смеет твой рот изрекать такое!
Женщина подняла руку. Жест был простым, но Исаак замолчал, будто ему перекрыли кислород.
— Тише, Исаак, — произнесла она, не сводя с меня ледяных глаз. — Наша гостья лишена воспитания. Хотя когда-то была довольно уважаемым доктором. Но нужно дать ей скидку на то, что её окружает одно отребье.
Исаак сглотнул, его челюсть напряглась. Он сдержался, но я видела — ему хотелось разорвать меня на части. Просто за тон. За неуважение к их главе. Слепая вера действительно была страшной силой.
— Мне нужно знать, — продолжила она, — для чего тебе были нужны эти вещи.
Она кивнула в сторону стола.
— А разве не ясно? — я пожала плечами. — Я просто хотела насолить вам.
Она разомкнула руки, наклонилась и опёрлась правой рукой в подбородок, продолжая изучать меня.
— Насолить нам? — повторила она. — Ты не кажешься мне глупой, Веритас. Наоборот, я считаю тебя очень умной. Я читала твои труды по наномедицине. Уверена, они спасли бы множество жизней, если бы Церковь не сочла их… кощунственными.
Меня затрясло от гнева — белого, ядовитого, кипящего. Слышать о своём прошлом из её уст… это было невыносимо. Пятьдесят лет я гнала ту жизнь от себя, пыталась забыться в боях, в боли, в ядах. Почти не использовала старые навыки, лишь бы приглушить призраков воспоминаний, преследовавших меня каждую ночь.
— Я ещё раз повторю свой вопрос, — голос инквизитора стал тише, но от этого лишь опаснее. — Для чего тебе понадобились именно эти вещи?
— Для забавы, — выдавила я, чувствуя, как каждое слово режет горло. — Не более.
Она вздохнула с лёгким разочарованием, будто говорила с нерадивым ребёнком. Хотя на самом деле была младше меня на десятилетие.
— Очень жаль, — сказала она, но сожаления в её голосе не было. — Из уважения к тебе прежней я хотела решить это иначе. Но раз выхода нет…
Она перевела взгляд на Исаака.
— Исаак, будь любезен, достань испанский сапог.
Он тут же, без единого слова, направился ко второму металлическому шкафу. Приложил ладонь к панели. Щелчок. Дверца отъехала. Внутри, аккуратно разложенные на полках, лежали орудия — разные, от простых до изощрённых. Он достал массивное устройство из двух железных пластин, клиньев и небольшого молотка.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок. Так. Значит, вот оно. Я так и знала, что эта комната — не просто кабинет бюрократа. Цветочек в углу был не для уюта. Он лишь усыплял бдительность.
Ко мне тут же подошёл Якоб. Его лицо светилось немым, животным торжеством. Он грубо схватил меня за плечи, прижал к спинке стула, а его толстые пальцы нащупали кнопки по бокам. Щёлк-щёлк. Мои запястья охватили холодные металлические браслеты, приковав к подлокотникам. Затем он проделал то же самое с моей левой ногой, оставив свободной только правую.
— Что за средневековые методы? — прошипела я, пытаясь вырваться. — Неужели у вас не нашлось ничего посовременнее? Хоть электрошокер, что ли.
Инквизитор беспечно провела рукой по столу, смахивая невидимую пыль.
— Всё самое лучшее — это забытое старое. Я не раз убеждалась, что наши предки знали своё дело. Эффективно. Наглядно. Надолго.
Исаак подошёл, опустился на одно колено передо мной. Без усилия надел на мою ногу железные пластины, совместил их. Металл прикоснулся к коже. Потом взял первый клин, приставил к прорези.
— Готова говорить? — спросила женщина, сложив руки на столе.
— Иди к чёрту, сука! — выкрикнула я, и голос сорвался на хрип.
Она кивнула Исааку.
— Продолжайте.
Исаак поднял молоток. На секунду замер. Потом ударил.
Резкий, глухой звук. Боль ворвалась острой, разрывающей волной. Не как от пули или ножа — глухая, давящая, ломающая. Я закусила губу до крови, чувствуя, как мягкие ткани сдавливаются, а кости голени трещат под давлением. И вдруг сквозь эту боль прорвалось знакомое, извращённое ощущение удовольствия. Они не понимали, что боль — не то, чем можно меня наказать; я сама наказывала себя ею с завидной регулярностью. От этой мысли я чуть не рассмеялась. Я действительно была больна.