Всё встало на свои места, когда я увидела их в морге.
Я шла по холодному коридору, и работник морга что-то говорил мне, извинялся, бормотал про «магические порталы», про «страшное чудовище, рвущее людей на части». Его слова не доходили. Я видела только дверь.
Её открыли.
Они лежали на столах. Двое. Под простынями, но контуры были ужасающе знакомы. Рост. Плечи. Размер стопы под тканью.
Работник медленно откинул ткань с первого стола.
Муж.
Его лицо было бледным, восковым. Глаза закрыты. На виске — странный, будто ожог, но не от огня… словно кожа мгновенно состарилась и потрескалась. Я протянула руку, коснулась его щеки. Холод.
Я не закричала. Не разрыдалась. Внутри была тишина. Такая же ледяная и безжизненная, как его кожа.
Потом работник откинул вторую простыню.
Сын.
Маленький. Хрупкий. В его светлых волосах запуталась конфетная обёртка — ярко-синяя. Он так любил эти конфеты. Я всегда прятала их, а он всё равно находил.
На его шее был тот же странный «ожог». Рука сжата в кулачок.
В тот момент я поняла, как всё было неправильно. Как я всё перепутала. Я должна была лежать там вместе с ними. Я заслуживала этого больше, чем они.
Поэтому, когда бумаги были подписаны и все формальности закончились, я просто села в машину, доехала до нашей — уже только моей — квартиры, набрала горячую ванну и перерезала себе вены.
Легла в воду, смотрела, как алая струйка тянется к слив-переливу, и думала только об одном: сейчас я исправлю ошибку. Сейчас я наконец присоединюсь к ним.
Как жаль, что я поняла, что действительно важно для меня, слишком поздно.
Но даже тут судьба оказалась ко мне безжалостной.
Я открыла глаза не в раю. Даже не в аду.
Я открыла глаза в лаборатории, которая показалась мне холоднее любого склепа. Белые стены, жужжание приборов, запах антисептика. И над моим лицом склонился человек в сутане. Строгий, с ледяными глазами и тонкими, поджатыми губами.
— Добро пожаловать обратно, доктор, — сказал он. Голос был ровным, безэмоциональным, но в нём сквозила странная, почти клиническая забота. — Вы нарушили высшие законы. Отвергли дар жизни. Теперь вам предстоит искупить свою вину служением.
Я попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Я увидела свои руки — или то, что от них осталось. Обрубки, обтянутые каким-то блестящим полимером.
— Что… — мой голос был хриплым, чужим.
— Вы будете работать на Церковь, — продолжил он, не обращая внимания на мою попытку говорить. — Бороться с тем, что вышло из Разрывов. С демонами. Это ваше предназначение. Ваше искупление.
Какая ирония. Я и так в прошлой жизни только и делала, что работала. А теперь мне велели работать ещё больше. Во «славу Божью».
Мне было плевать. На всё было плевать.
Признаюсь честно, первые пару лет святой отец, курировавший экзорцистов, намучался со мной по полной. Я, ослеплённая болью и яростью от несправедливости всего сущего, отказывалась подчиняться. Я не боролась с демонами — я подставлялась под их удары. Смеялась, когда они отрывали мне конечности. На заданиях саботировала всё, что могла. И всё свободное время посвящала одной цели — найти способ умереть по-настоящему.
Я пробовала всё. Яды, которые сводили с ума от боли любого другого, на меня действовали лишь как крепкий алкоголь. Падения с высоты — ломались кости, но заживало за ночь. Огнестрелы, ножи, удушение… Всё было бесполезно. Это бессмертие было моим личным адом, и я ненавидела его каждую секунду.
Со мной не хотели работать. Другие экзорцисты — тоже грешники, воскрешённые против своей воли, — смотрели на меня с отвращением и страхом. Я была для них просто сумасшедшей. И я не стремилась их разубеждать.
А потом, спустя тридцать пять лет этой бессмысленной карусели, появился Демиан.
Он не был похож на других. Не пытался меня «спасти» или «образумить». Не сыпал цитатами из Писания. Он не потакал мне, но и не осуждал. Он понял, что ко мне нужен другой подход. Он дал мне Логика, свободу действий, поверил, что за этой едва живой человеческой оболочкой ещё что-то осталось помимо боли и злости.
Он стал для меня лучиком света в этом мрачном царстве икон, ладана и лицемерия. Он резал мою тьму, но не согревал. Но даже этого мне было более чем достаточно.
За прошедшие пятнадцать лет я привязалась к нему. Его присутствие, его сухая, лишённая сантиментов поддержка умерила боль. Не вылечила — но дала точку опоры. Я продолжала ходить по этой земле, и моя жизнь оставалась личной преисподней. Просто теперь в ней… был друг.