Кап… кап… кап…
Звук капель вернул меня в карцер. Я вздрогнула, осознав, что щёки мокрые. Чёрт. Я даже не заметила, как заплакала. Последний раз я плакала… не помню когда. Может, в той ванной, глядя, как жизнь утекает в слив.
Я резко вытерла лицо рукавом. Металлические пальцы заскрежетали по ткани.
— Соберись, дура, — прошептала я сама себе. — Рыданиями делу не поможешь.
Сколько всего дней прошло? Один? Два? Или уже все три? Сказать было сложно. Периодически ко мне заходили и приносили еду, которую я всё равно не ела: хлеб, чёрствый, как камень, и кружку мутной воды. Всё это приносил Якоб — и, кажется, даже этот скудный паёк он урезал настолько, насколько мог. Я видела, как он усмехался, ставя кружку на пол, словно подавая милостыню бродячей собаке. А ещё он отобрал у меня шоколад, когда заталкивал меня сюда вместе с Исааком. Вот за это было действительно обидно. Не то чтобы я хотела съесть его здесь, в этой сырой яме. Просто хотелось сохранить… для И’рика.
И’рик. Интересно, что он сейчас делает? Волновались ли они за меня вместе с Логиком или ненавидели и радовались, что меня нет? Удивительно: лежа здесь на полу, я беспокоилась о «демоне» и «машине». Даже их я подвела. Я перевернулась на спину и уставилась в темноту туда, где, по логике вещей, должен был быть потолок. Я ничего не видела. Лишь мрак, густой и тяжёлый, проникающий в самую душу.
Кто меня сдал? Леон? Или его подружка Айрин? Не зря же она говорила, что ещё увидимся. Она это имела в виду? Если инквизиция вела расследование и подозревала в первую очередь экзорцистов, то их могли допрашивать — и, вполне возможно, так же, как меня. Я уже прокручивала это в голове сотни раз. Но кроме этой пары больше никого не вспоминалось. Откуда же они узнали, что искать нужно именно в моём старом доме? Да, по бумагам он принадлежал мне, но я там не бывала — разве что один раз, когда оформляла наследство, и раз вместе с Логиком и И’риком. Странно, что они не обыскали квартиру в первую очередь — это было бы логично. Хотя… хорошо, что не сделали. Иначе я бы не отделалась простым карцером.
Интересно, что делают Виктор и Даймон? Что они сотворили с той тварью? Жива ли она ещё? Как выйду — надо будет их навестить и задать Виктору множество неудобных вопросов. Особенно про эти «сны», которые он упоминал в записях. Что он пытался вспомнить? И Даймон… чёртов Даймон, о нём вообще не хотелось думать.
Я лежала ещё какое-то время. Наверное, даже заснула — без сновидений, просто провалилась в пустоту. А когда вернулась, то сначала не поняла, что изменилось. Просто где-то там, в конце тоннеля сознания, мелькнула щёлочка света. Я слегка приоткрыла глаза и тут же закрыла — подумала, что это Якоб, и решила не доставлять ему удовольствия, не показываться сломленной. Просто проигнорировать.
Но щёлочка не пропадала. Она дрожала, словно живая, рассекая темноту тонким лезвием. Потом я поняла: надо мной кто-то стоит. Но мне было всё равно. Я накрыла глаза рукой, чтобы избавиться от назойливого дискомфорта.
И тут кто-то опустился рядом на колени и бесцеремонно скинул мою руку в сторону.
Я открыла глаза.
Это был Демиан.
Его лицо, обычно строгое и собранное, сейчас казалось бледным, почти прозрачным в скупом свете из приоткрытой двери. Он смотрел на меня с такой болью, словно это его, а не меня, заперли здесь на три дня. Губы были плотно сжаты, а в серых глазах застыла тяжесть, которую я раньше видела лишь после особенно кровавых вызовов.
Я приподнялась на локтях, чувствуя, как всё тело ноет от неподвижности и холода. Голова закружилась.
— Я не буду извиняться за то, что сделала, — прохрипела я первым делом. Горло болело, голос звучал чужим, разбитым.
Но он ничего не ответил. Просто резко, почти грубо, притянул меня к себе, обняв.
Это удивило меня. Демиан никогда так не делал. Он редко выражал эмоции явно — даже гнев предпочитал острому, отточенному слову. А сейчас держал так крепко, словно боялся, что я рассыплюсь, если отпустит. Пальцы впились в спину сквозь тонкую ткань водолазки, а лицо он уткнул мне в шею, в волосы. Я почувствовала, как он дрожит — едва заметно, но всё же дрожит.
— Прости меня, — выдохнул он приглушённо, сдавленно. — Прости. Я понимаю, как тебе было здесь.
Я усмехнулась, и звук вышел хриплым, невесёлым.
— Вряд ли, поверь. Такой аттракцион вроде «погружение в душевные терзания экзорциста Веритас» я бы никому не посоветовала. Даже тебе.
Он обнял меня ещё сильнее, одной рукой проводя по спине, другой запуская пальцы в волосы. Его прикосновение было нежным, почти неуверенным, словно он боялся сделать что-то не так. Я уткнулась лицом в его грудь и глубоко вдохнула. От него пахло фруктовым чаем, табаком и чем-то ещё, сугубо своим, тёплым и человеческим. После вони карцера этот запах казался бальзамом.