— Но это не помогло, да?
— Дверь... её вырвали. С треском. Я открыл глаза и увидел... когти. Большие, чёрные. Потом... потом вошла она.
— Девочка? — уточнила я. — Ту, которую ты назвал сестрёнкой?
Он резко поднял на меня глаза, и в них мелькнула искра настоящего, живого ужаса. Но почти сразу же погасла, сменившись пустотой.
— Я... не помню.
— Не помнишь? — во мне закипело раздражение. — Вчера помнил, а сегодня нет? Может, тебе в Церкви амнезию вылечат?
Я намеренно сделала паузу, давая ему прочувствовать угрозу. И это сработало. Его лицо исказилось паникой.
— Нет! Только не туда! — он оттолкнул банку, та с грохотом упала на пол. — Они опять отдадут меня новым! Они опять будут бить и не кормить! Не отдавайте меня!
Он разрыдался, уткнувшись лицом в ладони. Его плечи тряслись.
— Ваши методы допроса нарушают все протоколы работы с несовершеннолетними, перенёсшими травму, — вступил Логик, который всё это время молча присутствовал на кухне. — Вы лишь усугубляете его состояние.
— Заткнись, — бросила я через плечо. — И не мешай мне работать.
Я смотрела на всхлипывающего пацана. Сирота. Церковь спихивает таких на кого попало, лишь бы снять с себя ответственность. Итог чаще всего предсказуем: голод, побои и тихая ненависть.
Я тяжело вздохнула. Бывает и такое. Когда с человеком случается нечто ужасное и травмирующее, мозг может заблокировать воспоминания, вызывая амнезию. И это мне совсем не помогало. Почему тварь пощадила его? Почему именно его? Почему он назвал её сестрёнкой — потому что она выглядела как девочка его возраста? Или они как-то общались? Как тварь поняла, что родители плохо с ним обращались?
Я встала и сделала шаг к нему, наклонилась к его шее. Да, вчерашний запах твари почти выветрился. Но не полностью. Если принюхаться... он всё ещё здесь. Логик, не чувствующий запахов, наблюдал за мной со своим обычным бесстрастием.
— В чём дело, Веритас?
Я молча смотрела на мальчика. Он снова впал в ступор, уставившись в пустоту, его губы беззвучно шевелились. Он снова напевал ту мелодию. Ту самую.
— Железка, — сказала я, не отводя от Мэтта глаз. — Пацан остаётся с нами. Ещё на некоторое время.
— Это противоречит...
— Я сказала — остаётся! — оборвала я его. — А сейчас я еду в Церковь. Ты останешься с ним. И будешь следить за ним. Очень. Внимательно. Понял?
Логик замер на секунду.
— Понял. Однако я должен заметить, что данное решение является крайне нелогичным и...
— Замечание принято к сведению и проигнорировано.
Я вышла из кухни, накинула плащ и, не оглядываясь, захлопнула дверь квартиры.
Лифт, как всегда, не работал. Пришлось спускаться пешком по вонючей лестнице, пропахшей затхлостью и мочой. Ботинки глухо стучали по бетонным ступеням, а эхо раскатывалось по пустой лестничной клетке.
Мой «Церберус» ждал у подъезда. Ржавый, помятый, с облезшей до металла краской на бампере, но с живым «сердцем» под капотом.
— Ну что, старина, — я похлопала по потрёпанной крыше, чувствуя под перчаткой шершавую краску. — Логик твоего имени не понимает. А по-моему, оно тебе идёт. Мы с тобой оба сторожим ворота в ад.
Я залезла в салон, пахнущий бензином и старой кожей. Резко повернула ключ, и двигатель ожил с недовольным рыком — он всегда меня так встречал. Я выехала на пустынную улицу, оставив позади спальный район, погружённый в унылую дремоту.
Город проносился за окном — серый, угрюмый, лишь изредка подсвеченный неоновыми вспышками вывесок церковных лавок да тусклым светом фонарей. Я вела машину почти на автомате: одна рука лежала на руле, другая свешивалась в окно, ловя прохладный ветер.
Мысли текли сами собой мутным и неостанавливающимся потоком.
Пятьдесят лет. Всего полвека назад мир треснул по швам. Не один-два разрыва в день на город, как сейчас, а сотни — по всей планете разом. Паника, хаос, конец привычной жизни.
Прежнее правительство, Парламент, просто спряталось в своих бункерах. Их армия роботов оказались бесполезны против чего-то, что игнорировало законы физики. А обычные люди уже забыли, как держать в руках оружие.
И тогда пришла Церковь. Не с молитвами, а с «освящённым» оружием, способным уничтожать тварей. Не с кротостью, а с железной волей. Она стала героем, спасителем, единственным светом в кромешной тьме.
А затем этим самым светом она выжгла всё, что вставало у неё на пути.
Как это удобно — объявить причиной катастрофы грехи человечества. Гордыню. Жажду знаний, тягу к звёздам. И предложить единственное спасение — слепую веру и тотальный контроль. Парламент свергли, его сторонников объявили еретиками и уничтожили. Науку, технологии, всё, что хоть как-то напоминало о старом «греховном» мире, либо запретили, либо перекроили под нужды Церкви. Мы откатились на столетия назад, увязнув в страхе, суевериях и этом вечном удушливом дыму ладана.