Я свернула на центральную улицу, ведущую к площади. И вот он показался — Главный Собор. Громада из тёмного камня и витражного стекла, вонзившая шпили в закопчённое небо. Стиль — нечто среднее между неоготикой и техно-тоталитаризмом. Словно средневековый собор скрестили с электростанцией. Внутри, я знала, царило сочетание позолоты, мрамора и скрытых в стенах высокотехнологичных систем, которые выдавались за «божественное провидение».
Я припарковалась в тени узкого переулка. Поправила плащ, прикрывавший отсутствие формы, и двинулась к огромным золочёным дверям.
Внутри было прохладно и торжественно. Воздух густел от ладана и запаха старого дерева. Высокие своды терялись в полумраке, куда не достигал свет тысяч свечей. Витражи с изображением ликов святых и сцен мученичества отбрасывали на пол причудливые разноцветные пятна.
Месса была в самом разгаре. Голос отца Демиана, усиленный скрытыми динамиками, громко разносился под сводами, наполняя зал вибрирующей, почти гипнотической мощью. Он говорил о смирении, о вере, о неизбежности божьей кары для грешников и спасения для праведных.
Я бесшумно прошла вдоль ряда деревянных скамей и опустилась на самую дальнюю, в густую тень. Со стороны я была просто ещё одной прихожанкой — бледная женщина в тёмном плаще, с опущенной головой. Ничто не выдавало во мне экзорциста. Ничто, кроме взгляда.
Я смотрела на Демиана на возвышении, на его уверенные жесты, на лицо, освещённое искусственным светом, падавшим точно сфокусированным лучом — ещё одно «чудо» церковной техники. И слушала. Слова текли мимо, разбиваясь о глухую стену моего атеизма.
Я пыталась. Чёрт возьми, я пыталась хоть что-то почувствовать. Хоть искру, намёк на присутствие чего-то большего. Но внутри была лишь пустота, ледяная и бездонная. Разрывы, твари, вся эта истерия… для меня это не было доказательством бога. Для меня это было доказательством того, что вселенная — дерьмовое, хаотичное место, где страдают невинные, а мерзавцы процветают. И никакой высшей справедливости здесь нет и не было.
Месса подошла к концу. Демиан произнёс заключительную молитву, и зал дружно и приглушённо прошептал «аминь». Люди начали подниматься, медленно и нехотя расходиться. Я осталась сидеть, наблюдая, как они бредут к выходу — словно стая испуганных овец, ищущих утешения в своём загоне.
На меня упала тень.
— Я видел, как ты вошла. Что скажешь о моей проповеди?
Я подняла голову. Передо мной стоял отец Демиан. Он держал руки за спиной, и его тёмное облачение почти терялось в полумраке. На губах застыла лёгкая, едва уловимая улыбка.
— О проповеди? Прости, я почти не слушала. — я нарочито лениво вздохнула, глядя ему в глаза. — Боюсь, в моей голове витали лишь грешные мысли.
Он покачал головой, но улыбка не сошла с его лица.
— Богохульство — это твой защитный механизм, Веритас. Я это понимаю. Но однажды ты поймёшь, что за ним скрывается лишь пустота. И тогда ты станешь искать, чем её заполнить. И я надеюсь, это будет Бог.
— О, Демиан, я бы заполнила её наедине с тобой.
Я ожидала вспышки осуждения, но Демиан и бровью не повёл.
— Твои попытки шокировать меня слишком предсказуемы. И так же безрезультатны. Ты пришла не для этого. — Он сделал приглашающий жест рукой. — Пойдём. Обсудим всё в кабинете.
Я поднялась со скамьи и пошла за ним. Мы прошли главный зал и направились в боковой коридор, доступный только священникам.
Здесь пахло по-другому — старым камнем, пылью и сыростью. Свет был тусклым, шёл от простых матовых светильников. Мы шли молча. Я — на полшага сзади, наблюдая за его широкой спиной. Он и правда был хорош для своего возраста — крепкий, подтянутый, с умным и волевым лицом, на котором, однако, читалась усталость. Глубокая, застарелая усталость, которую не скрыть ни мантиями, ни властью.
Мы шли мимо одной из неприметных массивных железных дверей. Я непроизвольно замедлила шаг. Взгляд сам потянулся к знакомым заклёпкам, к маленькому смотровому окошку, теперь наглухо заваренному.
Карцер. Двадцать четыре раза. Двадцать четыре раза я теряла чувство времени в этой глухой, светонепроницаемой железной коробке. Сюда отправляли тех экзорцистов, кто не хотел подчиняться. В основном «молодых». Одного-двух раз вполне хватало, чтобы сломить их. Это место было создано, чтобы ломать. И оно ломало. Многих. Но меня — нет. Оно лишь закалило мою ненависть и отточило цинизм.