И’рик широко раскрыл глаза.
— Ты не передумала?
— Нет, — я повернулась к нему, и на моём лице, наверное, отразилась та самая решимость, что клокотала внутри. — Я уже не просто хочу помочь тебе и Мэтту. Я хочу понять, что происходит на самом деле. Думаю, всё гораздо сложнее, чем казалось. И грязнее.
Логик тихо щёлкнул сенсорами.
— Риск возрастает экспоненциально. Но ваша аргументация логична. Если Церковь скрывает природу Разрывов, её мотивы не могут быть благими.
— Бинго, железный дровосек, — я слабо ухмыльнулась. — Я всегда знала, что нам врут.
Мы въехали в город, и его грязное, знакомое дыхание обволокло машину. Улицы, запруженные людьми в тёмной одежде, неоновые кресты на зданиях, запах ладана и страха…
Нужно было докопаться до правды. И, возможно, устроить такой Разрыв, который уже не забудется.
15
Я снова оказалась на пороге церкви. Каждый раз, переступая этот проклятый порог, я чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное и злое. Не бунт — бунтовать уже поздно. Скорее, тихое, едва сдерживаемое отвращение.
Мне, как человеку науки, вся эта показная мистика так же далека, как Луна. До своего… воскрешения я в церквях вообще не бывала. Семья у меня была светской — все врачи и биологи. А теперь посмотрите на меня: мало того, что хожу на поклон к священнику, так ещё и веду себя как заправское быдло. Не зря говорят: мы — те, кем себя окружаем. Когда вокруг тебя ублюдки, кем ещё ты можешь быть?
Я прошла по широким церковным залам. Высокие своды давили. Иконы с печальными ликами смотрели на меня сверху вниз, а я еле сдерживала желание показать им средний палец. Вокруг царил вездесущий запах ладана, который я уже просто ненавидела. А повсюду сновали толпы людей, молящихся, подстёгиваемых мнимыми страхами.
Много ешь? Плохо. Много отдыхаешь? Плохо. Много заботишься о себе? Плохо.
Возжелал кого-то?
Плохо. Плохо. Плохо.
От этих «плохо» уже воротило.
Мессы не было. В кабинете Демиана — темнота, дверь приоткрыта, внутри никого. Я замерла в нерешительности. Отчитаться нужно, но где он?
Я свернула в боковой неф, где стояли ряды скамей для прихожан, а оттуда — к исповедальням. Небольшие деревянные будки, похожие на скворечники для душ. Их было несколько, но щель под дверью, из которой сочился слабый свет, была только у одной.
Я встала в очередь. Вернее, просто прислонилась к колонне — передо мной был всего один человек, пожилая женщина в чёрном платке. Она шептала что-то, перебирая чётки, и бросала на меня быстрые испуганные взгляды. Думаю, если бы мы были не в доме божьем, она бы наверняка плюнула в мою сторону.
Женщина зашла внутрь, её не было добрых десять минут, затем она вышла, проморгав заплаканные глаза, и почти побежала прочь. Я вздохнула, оттолкнулась от колонны и зашла внутрь.
Внутри было тесно и душно. Дерево старое, пахло слегка гнильцой. Здесь стояла темнота, лишь тусклый светильник где-то сверху. Передо мной была деревянная решётка, а за ней — тёмная ткань. Фигуры не разобрать.
Раздался голос. Низкий, узнаваемый, но нарочито вкрадчивый.
— Исповедуйтесь, дитя моё.
Я сжала губы, чтобы не прыснуть. «Дитя». Мне, которая могла бы быть ему матерью. Внутри зашевелился знакомый, скребущий демон стёба. Это было сильнее меня.
— Благословите меня, отче, ибо я согрешила, — произнесла я, стараясь вложить в голос дрожь раскаяния. Получилось натянуто.
— И в чём твой грех, дитя моё? — голос за решёткой не дрогнул.
— Падре, я… я возжелала мужчину, — начала я, играя в смущение. — Не могу спать по ночам. Представляю его руки на себе. Его губы… ласкающие меня. Греховные мысли одолевают.
На той стороне наступила короткая пауза. Слышно было, как кто-то слегка поскрёб ногтем по дереву.
— В этом нет ничего постыдного, если вы не замужем, — наконец прозвучал ответ, осторожный и немного смущённый. — Но вы должны сдерживать свою плоть и не отдаваться страсти до брака. Он… надеюсь, не женат?
Я сглотнула, хотя во рту было сухо.
— Боже, падре, боюсь, это… запретная страсть.
— Дитя, кто же это? — голос старался быть мягким, но чувствовалось напряжение.
Я наклонилась ближе к решётке, опустив голос до шёпота, полного притворного стыда.
— Это… священник, отец. Я воспылала страстью к священнику!
Тишина. Абсолютная. Такая густая, что её можно было резать ножом. Потом раздался резкий скрип дерева, будто кто-то вскочил, и ткань с той стороны откинулась.
Разделитель с грохотом отъехал в сторону.
Я увидела Демиана. Его лицо пылало — то ли от гнева, то ли от смущения, чёрт знает от чего ещё. Глаза горели. Он смотрел на меня так, будто я только что сплясала на алтаре в одном нижнем белье.