Я автоматически соскочила с лавочки, присела перед ним и положила руку ему на спину. Сквозь ткань рясы чувствовались жар и напряжение мышц. Он кашлял, и каждый звук походил на хриплый стон, будто что-то рвётся внутри.
— Вот так, — пробормотала я, больше для себя. — Дыши. Просто дыши.
Я подняла упавшую сигарету, затушила её об пол, затем сунула окурок в карман плаща и вернулась к нему. Приступ пошёл на убыль. Он сидел, тяжело дыша, с закрытыми глазами, лицо было влажным от пота.
Я выждала, пока его дыхание не выровнялось, и поднялась.
— Тебе нужно бросать эту дрянь, — сказала я безо всяких эмоций, просто констатируя медицинский факт. — Она тебя добьёт раньше времени.
Он открыл глаза. Они были влажными от напряжения, но взгляд — твёрдым.
— Я знаю, — хрипло ответил он. — Но не всегда всё идёт так, как нам хочется, Веритас.
Он потянулся к карману за новой сигаретой — бездумный, нервный жест. Но я была быстрее: достала пачку из его кармана, выхватила уже зажжённую сигарету из его пальцев и поднесла её к своим губам.
— Эй… — начал он, но я сделала глубокую, долгую затяжку. Задержала дым во рту, чувствуя, как едкая горечь обжигает язык, затем медленно выпустила ему в лицо. Он моргнул, отстранился.
— Веритас...
— Хватит, — перебила я его, и голос прозвучал непривычно тихо. — Это тебя убьёт. Понимаешь? Убьёт. Вот, тебе нравится, как я курю? Уверена, что нет.
Он смотрел на меня. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Мне даже показалось, что в нём мелькнули искорки нежности.
— Всё равно всем нам суждено умереть, — просто сказал он. — Со своей участью я смирился.
Эти слова вонзились в меня острее любого клинка. Смирился. Этот сильный, упрямый, честный до мозга костей мужчина… смирился. Потому что так велела Церковь. Потому что «на всё воля Божья». А на самом деле — потому что где-то там, наверху, какой-то кардинал в шелках решил, что лечение для отца Демиана — слишком дорогое удовольствие. Или нецелесообразное. Неудобное.
Мысль об этом вспыхнула во мне белым яростным пламенем. Если бы не их проклятые порядки, не их лицемерная иерархия… Демиана можно было бы вылечить. Я, опираясь на свои старые знания, была в этом более чем уверена. Даже сейчас, при всех нанотехнологических запретах, существовали методики, лекарства. Но они были для избранных. Для высших чинов, для тех, чья жизнь «ценна для Церкви». А жизнь простого священника, даже управляющего отребьем вроде нас… видимо, нет.
Меня затрясло от бессильной злости. Я сжала пачку сигарет в руке так, что пластиковая упаковка хрустнула. Засунула её и затушенную сигарету в карман. Демиан это видел. Он протянул руку не чтобы забрать пачку, а просто положил свою ладонь поверх моей, на сжатые в кулак металлические пальцы.
— Успокойся, — тихо сказал он. — Я ещё не умираю.
Я посмотрела на его руку — крупную, с короткими пальцами, со шрамом на костяшках. Потом подняла глаза на его лицо. И увидела в его взгляде то самое сочувствие, от которого мне всегда хотелось бежать. Он жалел меня. Жалел из-за моей злости, из-за того, что я не могу смириться. Как будто это была моя проблема, а не его.
Мне захотелось кричать. Вырваться. Сделать ему больно, лишь бы он перестал смотреть на меня так, будто я раненый зверёк.
Он уловил эту вспышку на моём лице — я не успела её спрятать. И его взгляд смягчился ещё больше. В уголках глаз обозначились лучики мелких морщин.
В этот момент в кармане завибрировал телефон. Резко, настойчиво. Я вздрогнула, словно ошпаренная, и отдернула руку. Его ладонь повисла в воздухе, потом медленно опустилась на колено.
Я, не глядя на него, достала телефон. Экран светился в полумраке нефа. Смс. От Виктора. Коротко, завуалированно, но суть ясна: приглашение в убежище. «Обсудим результаты. Есть что показать».
Сердце ёкнуло уже по-другому — не болью, а азартом. Вот оно. Следующий шаг. Возможность копнуть глубже, понять, что происходит на самом деле.
Я встала. Быстро, отбросив все лишние мысли.
— Мне нужно идти, — сказала я, и голос снова стал ровным, отстранённым. Я развернулась, намереваясь уйти, не оглядываясь.
Но меня остановил его голос.
— Открой своё сердце Богу, Веритас.
Я приостановилась. Спина напряглась. Не оборачиваясь, я бросила в полумрак зала слова, которые обожгли горло, будто его сигарета:
— Где был твой Бог, Демиан, когда умирала моя семья?
Тишина в ответ была гуще и беспросветнее любой тьмы. В ней не было ни гнева, ни оправданий. Только молчание. То самое молчание, что я слышала тогда, в ванной, глядя, как алая вода закручивается в слив. И потом — каждый день, все эти долгие, бессмысленные годы.