Я сделала глубокую затяжку, чувствуя, как никотин притупляет края нарастающей головной боли.
— Я запру его в машине. Окна заблокированы, двери тоже. Никуда он не денется.
— Ты так заботилась о нём, чтобы так поступить? — в его голосе прозвучал слабый укор. — Он будет напуган. Он будет один.
Сердце неприятно и коротко сжалось. Я резко выдохнула дым.
— А что я ещё могу сделать, И’рик? Я не протащу тебя туда в его теле. Меня и саму туда без твоей помощи не протащить.
Он помолчал, его пальцы теребили край куртки.
— А ты уверена, что нас не заметят? Этот… Даймон. Ты говорила, он чувствует кровь. А что, если он почует что-то другое? Энергию?
— Не знаю, — честно призналась я. — Но, если он не врал, то чувствует он только людей. И сейчас глубокая ночь. Шанс 50/50 — либо он спит, либо нет. Если спит — у нас есть окно. Если нет… — я пожала плечами. — Ну что ж, он хотя бы почувствует только меня.
— Это риск, — настаивал он. — Что будешь делать, если они тебя поймают?
Я поморщилась.
— Успокойся. Я что-нибудь придумаю. Скажу, что не доверяла им, решила проверить. А тебя объяснить гораздо сложнее. Нельзя, чтобы они тебя заметили… ни при каких обстоятельствах.
Он устало вздохнул.
— Ты мне не рассказала, что они тебе сказали при последней встрече.
— Ничего особенного, — сказала я, докуривая сигарету и туша её о пепельницу. — Работа с тварью движется. Виктор надеется на результаты в ближайшее время. Но это не важно, ведь мы с тобой быстрее во всём разберёмся, да?
— Хотел бы я быть в этом уверен, Веритас, — произнёс он. — Но моя память… она так нестабильна. Обрывки, вспышки. Иногда я чувствую что-то — тепло, свет, запах, — и сердце сжимается от тоски. А потом это уходит, и я снова ничего не помню. Я не могу обещать результат.
Что-то в его голосе — чистая, неотшлифованная уязвимость — заставило меня пошевелиться. Я не любила такие моменты. Они напоминали мне, что под циничной скорлупой во мне ещё что-то шевелится, и это «что-то» было крайне неудобным.
Я непроизвольно протянула руку и положила её ему на плечо. Механические пальцы под кожей перчатки лишь мягко надавили на ткань куртки.
— Память рано или поздно вернётся, — сказала я, и слова прозвучали неестественно плоско, как заученная мантра. — И мы вернём тебя домой.
Я чувствовала себя дерьмово, произнося это. Потому что это была ложь. Не вся, но важная часть. Я уже знала, что его «дом», скорее всего, — искажённый отголосок другого измерения. Что «разрывы» — не естественное явление, а искусственные червоточины, созданные людьми. Что Церковь, возможно, украла у него всё: память, форму, возможность вернуться. Но как выложить это перед ним сейчас? Как сказать: «Извини, малыш, но твой кошмар — дело рук моих коллег по виду Homo sapiens, и они специально запускают в мир таких, как ты, чтобы держать остальных в страхе»?
Мне нужно было время. Чтобы переварить это самой, найти слова, которые его не сломают окончательно. Чтобы придумать, что делать дальше. А для этого нужны были факты. Доказательства. То, что скрывалось в его голове.
И’рик посмотрел на мою руку на своём плече, потом поднял взгляд на меня. Его глаза, большие и слишком взрослые для детского лица, изучали меня.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я выйду из его тела и буду ждать тебя на улице, возле здания. Но… постарайся сильно на него не давить, ладно? Он и так напуган. И одинок.
— Постараюсь, — я убрала руку. — Готов?
Он кивнул. Закрыл глаза. Его тело — тело Мэтта — обмякло, голова упала на грудь. На секунду в салоне стало тише, будто выключили едва слышный фоновый гул. Потом воздух вокруг него словно сгустился, задрожал.
Я увидела, как из-под его кожи, изо рта, из глазниц начало сочиться нечто плотное, тягучее, похожее на жидкий дым. Оно стекало с него чёрными струйками, собиралось на сиденье, а потом поползло к приоткрытой мной щели окна. Процесс был беззвучным, но столь неестественным, что у меня по коже пробежали мурашки.
Тень просочилась в щель и растворилась в ночи снаружи.
Тело Мэтта безжизненно опрокинулось на бок. Я быстро перелезла через сиденье, подхватила его, уложила на задний диван и для вида пристегнула ремнём безопасности. Он был лёгким, хрупким. Его дыхание — ровным и глубоким. Просто спал.
Через пару секунд его веки дрогнули. Он открыл глаза. Сначала в них было пустое, сонное непонимание. Потом взгляд сфокусировался на мне, сидящей рядом на краешке сиденья.
— Мама? — прошептал он хриплым от сна голосом.
Меня передёрнуло. Но я заставила себя взять себя в руки.
— Нет, малыш, я не твоя мама.
Он поморгал, медленно приходя в себя. Его взгляд блуждал по салону, по моему лицу.