— Вы разрушаете имущество, — констатировал Логик, но в его голосе не было упрёка. Только бесящая меня механическая констатация факта.
— Заткнись! — я продолжала рыться в завалах. Рука нащупала знакомый прямоугольник. Вытащила старый ноутбук — модель, которая вышла лет пятьдесят назад. Пыльный, поцарапанный, но тяжёлый и целый. Аккумулятор, наверное, сел, но от сети должен заработать.
— Я… я никогда не хотел вам мешать, — произнёс Логик. Его голос стал тише, в нём появились новые, неровные модуляции. — Я всегда хотел только помочь.
Я развернулась, прижимая ноутбук к груди. Взглянула на его хромированный череп, на сенсоры-глаза.
— Хочешь помочь? — прошипела я. — Тогда не стой на моём пути. Не лезь с анализом. Не пытайся быть тем, кем не являешься. Ты — машина. И оставайся ею.
Я увидела, как его оптические сенсоры сузились, будто от боли. Он замер. Затем медленно поднял металлическую руку и отступил к стене, давая мне пройти. Жест был настолько неестественно покорным, что во мне дёрнулось что-то вроде стыда. Я тут же подавила это чувство.
Я прошла на кухню, захлопнув дверь так, что звякнуло стекло в верхней части. Поставила ноутбук на стол, заваленный грязной посудой и пустыми банками. Одним движением смахнула всё в раковину. Тарелки и кружки с грохотом упали на дно, что-то треснуло. Мне было плевать.
Села. Сняла плащ и бросила на пол. Потом нащупала во внутреннем кармане маленькую чёрную флешку — ту самую, что вернул мне Даймон.
Ноутбук был в пыли, но кнопка питания поддалась. Экран оставался чёрным. Я потянулась к розетке, нащупала старый потрескавшийся провод, воткнула его. И — о чудо — на экране вспыхнул логотип древней операционной системы. Жёсткий диск заскрипел, загудел, но система загрузилась. Тусклый свет экрана озарил кухню болезненно-синим светом.
Я вставила флешку. Проводник выдал привычное окно. Папки: «Протоколы_Разрывов», «Анализ_биомассы», «Червоточины_Теория», «Отчёты_Церкви» и «Личные_наблюдения». Я щёлкнула на последнюю.
Открылся документ. Не дневник в привычном смысле, а хаотичная свалка мыслей, формул, черновых расчётов и коротких заметок. Стиль Виктора — сухой, выверенный, без намёка на эмоции, даже когда речь шла, судя по заголовкам, о чём-то отвратительном.
Я пробежалась по началу. Заметки об оснащении убежища: список оборудования, пароли к системам, схемы вентиляции. Потом — расчёты по карфентанилу. «Эффективная доза для субъекта с ускоренной регенерацией (тип «Веритас») — 0,3 мг/кг. Превышение ведёт к временной остановке сердца, но не к летальному исходу из-за компенсаторных механизмов…» Он изучал меня, как подопытное животное. Я пропустила это.
Дальше — файл с названием «Протокол_стимуляции_субъекта-А». Я открыла его. И сразу пожалела.
«…на второй день воздействия ультразвуком частотой 40 кГц субъект-А продемонстрировал сокращение подвижности на 70%. Слизевыделение увеличилось…»
Я прокрутила ниже.
«…эксперимент №7: нанесение резаных ран глубиной до 3 см. Регенерация началась через 37 секунд, полное заживление — за 4 минуты 12 секунд. Болевая реакция — интенсивная, субъект издавал звуки в диапазоне 90–120 дБ, что указывает на высокий, но не исключительный болевой порог…»
Сухой научный язык делал описанное ещё ужаснее. Это не было злобой или садизмом. Это было холодное, методичное расчленение живого существа на данные. Меня, врача, тошнило от этого леденящего, антигуманного подхода. Я тут же закрыла файл и глотнула воздух, будто только что всплыла из-под воды.
Нужно было найти что-то ещё — что-то, что связало бы всё это со мной. Я листала дальше, игнорируя мелькающие термины и цифры. И нашла.
Заметка без даты, в самом конце. Заголовка не было. Просто текст:
«Веритас. Она очень важна. Теперь я это точно знаю. Мы должны заманить её с собой в червоточину. Любым способом. Даже если придётся тащить силой.»
Кровь отхлынула от лица. Я непроизвольно обхватила себя за плечи, хотя в кухне было душно.
«Эти сны. Они всё прояснили. Теперь я всё вспомнил. И Даймон тоже. Он это отрицает, но я знаю, что он вспомнил.»
Что? Какие сны? Что он мог вспомнить? Даймон? Мозг лихорадочно заработал, пытаясь сложить кусочки. Даймон, который вёл себя как всегда непредсказуемо, но в тот момент… глядя на меня в той комнате, он чего-то ждал. Его странная задумчивость после поцелуя? Было ли это игрой — или чем-то большим?
Я читала дальше, почти не дыша.
«Он против того, чтобы использовать Веритас, но я не вижу альтернативы. Она тоже должна вспомнить. Даже если мне придётся запереть её в одной камере с…»
На этом текст обрывался. Курсор мигал в конце последней строки, будто Виктор отвлёкся и так и не вернулся, чтобы дописать.
«…с…» С кем? Со слизняком? С другой тварью?
Мысль ударила с такой силой, что я откинулась на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. В глазах потемнело. Что я должна вспомнить? О чём пишет Виктор? Для чего я так важна? Только ли как подопытный материал для прохода через червоточину?
Я уткнулась головой в прохладную поверхность стола. Она приятно холодила кожу.
— Что вообще происходит? — прошептала я в тишину кухни. — С каких пор моя жизнь, которая должна была быть простой дорогой к окончательному забвению, превратилась в такой… лабиринт?
Усталость, которую я отчаянно гнала адреналином и злостью, накрыла меня всей своей тяжестью. Она просочилась в кости, в мышцы, в самый разум. Веки налились свинцом. Даже механические пальцы под перчаткой заныли тупой, фантомной болью.
Я больше не могла бороться. Мысли расползались, как туман. Перед глазами проплывали обрывки: лицо Виктора за стёклами очков, тень И’рика в канаве, глаза Даймона в полумраке его комнаты — тёмные, изучающие, в которых мелькнуло что-то помимо привычной насмешки. И это дежавю. Делали ли мы такое раньше?
Даже сейчас, на краю полного истощения, внутри дёрнулась знакомая едкая злость. Но она уже не горела — лишь тупо тлела, как окурок в пепельнице.
Глаза закрылись сами собой. Я пыталась сопротивляться, но тело отключилось. Сознание сползало в тёмную, вязкую пучину. Последнее, что я ощутила, — холод стола под щекой и далёкий, едва слышный лязг шагов Логика за дверью.
«Она тоже должна вспомнить…»