На этом текст обрывался. Курсор мигал в конце последней строки, будто Виктор отвлёкся и так и не вернулся, чтобы дописать.
«…с…» С кем? Со слизняком? С другой тварью?
Мысль ударила с такой силой, что я откинулась на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. В глазах потемнело. Что я должна вспомнить? О чём пишет Виктор? Для чего я так важна? Только ли как подопытный материал для прохода через червоточину?
Я уткнулась головой в прохладную поверхность стола. Она приятно холодила кожу.
— Что вообще происходит? — прошептала я в тишину кухни. — С каких пор моя жизнь, которая должна была быть простой дорогой к окончательному забвению, превратилась в такой… лабиринт?
Усталость, которую я отчаянно гнала адреналином и злостью, накрыла меня всей своей тяжестью. Она просочилась в кости, в мышцы, в самый разум. Веки налились свинцом. Даже механические пальцы под перчаткой заныли тупой, фантомной болью.
Я больше не могла бороться. Мысли расползались, как туман. Перед глазами проплывали обрывки: лицо Виктора за стёклами очков, тень И’рика в канаве, глаза Даймона в полумраке его комнаты — тёмные, изучающие, в которых мелькнуло что-то помимо привычной насмешки. И это дежавю. Делали ли мы такое раньше?
Даже сейчас, на краю полного истощения, внутри дёрнулась знакомая едкая злость. Но она уже не горела — лишь тупо тлела, как окурок в пепельнице.
Глаза закрылись сами собой. Я пыталась сопротивляться, но тело отключилось. Сознание сползало в тёмную, вязкую пучину. Последнее, что я ощутила, — холод стола под щекой и далёкий, едва слышный лязг шагов Логика за дверью.
«Она тоже должна вспомнить…»
19
Мне снова снился сон. И, похоже, он продолжился с того самого места, где закончился в прошлый раз — будто кто-то нажал на паузу, а теперь снова включил плёнку.
Я стояла в каком-то помещении. За спиной возвышалась массивная чёрная дверь, обитая железными оковами. В этот раз не было рук, которые преследовали и удерживали меня, не было глаз, следивших за мной со всех углов. Я была по другую сторону кошмара. Стены были вполне обычными — из грубого камня, без покрытия. Пол под ногами — каменные плиты. Окон не было, но слабый свет исходил от красных огоньков, паривших у двери и пульсировавших ровно и монотонно, как индикатор на каком-то приборе.
Я сделала пару шагов внутрь, и мои шаги глухо отдались в тишине. Воздух был спёртым, пах старым камнем и… чем-то едва уловимым, но знакомым. Где-то я уже чувствовала этот запах.
Странно: разве во сне можно ощущать запах или вкус? Хотя… да, ольфакторные сны бывают, хоть чаще всего они снятся незрячим, а я такой не была. И такой сон мне снился впервые.
Я осмотрелась, мой взгляд блуждал по этой тёмной, лишённой мебели комнате, пока не упал на цепь. Железная, толстая, с массивными звеньями. Она тянулась из темноты в углу ко мне, и я могла поклясться, что секунду назад её не было. Я попыталась всмотреться в угол, но там был лишь сгусток непроглядного мрака.
Цепь дёрнулась. Резко, с глухим лязгом, который прорезал тишину, как нож. Звенья напряглись, и из угла послышался скрежет — звук, похожий на то, как что-то большое и тяжёлое поднимается на ноги.
Адреналин, острый и холодный, влился в кровь даже во сне. Инстинктивно я приняла боевую стойку, но оружия при мне не было. Но нужно ли оно мне было? Ведь всю свою жизнь оружием была я сама.
— Что бы ты ни было, — сказала я, и голос прозвучал громче, чем я ожидала, эхом отразившись от стен. — Выходи. Хватит прятаться.
В ответ — тишина. Лишь цепь снова звякнула, натягиваясь.
Но затем оно показалось.
Сначала из тени появилась нога — длинная, неестественно вытянутая, с плавными, почти змеиными изгибами. Кожа была светлой, почти фарфоровой, и настолько гладкой, что, казалось, отражала тусклый свет. Потом — вторая нога. Тело было частично прикрыто свободно ниспадающим куском ткани тёмного, почти чёрного оттенка. Но ткань не скрывала торс — плоский, без сосков, без пупка, без единой черты, которая могла бы указать на пол. Хотя по ширине плеч и массивности грудной клетки я склонилась к мысли, что это мужская форма. Или нечто, лишь отдалённо её напоминавшее.
Затем я увидела руки. Их было четыре. Две сложены на груди, словно в спокойной, почти надменной позе. Ещё две — за спиной. На всех четырёх запястьях были массивные кандалы, соединённые с той самой цепью. Пальцы — длинные, утончённые, идеальные, как у виртуозного пианиста.
И наконец — лицо. Оно было человеческим и в то же время — нет. Два больших глаза с тёмными, глубокими зрачками, в которых не читалось ничего, кроме холодной, бездонной пустоты. Рот — с тонкими губами, больше похожими на прямую линию. Носа, в человеческом понимании, не было — только две аккуратные вертикальные щели там, где он должен быть. И ни единого волоска — ни на голове, ни на теле.