— Он уже сделал его.
Раз и навсегда.
Ты предлагаешь ему забыть, но он уже все забыл, кроме этого.
Ты опоздал.
Мор слушал.
В его пустоте что-то щелкнуло.
Не память.
Не эмоция.
Принцип.
Аксиома.
«Я выбрал.
Следовательно, это — истина».
Он сделал шаг вперед.
Не как воин.
Как стена.
—Мой выбор, — произнес он.
Слова были теми же, но в них появилась тяжесть.
Не чувства, а незыблемого решения.
— Уйди.
На этот раз Эхо не смеялось.
Ощеепяткалось, исказилось и с шипением растворилось, будто его смыло
невидимой волной.
Оно не могло противостоять не эмоции, а чистой, абсолютной воле,
превратившейся в закон.
В Зале снова стало тихо.
Мор стоял, глядя в пустоту.
Потом повернулся к Лире.
—Мой выбор, — повторил он, глядя на нее, как бы впервые видя.
Не как данность.Как следствие своего действия.
В его пустых глазах ничего не появилось.
Ни любви, ни нежности.
Но появилось… признание.
Осознание.
Он был пуст, но его воля вырезала в этой пустоте единственную, нерушимую
статую.
Ее образ.
Он подошел к ней и поднял руку.
Его пальцы медленно, почти нерешительно, коснулись ее щеки.
Прикосновение было таким же холодным.
Но в нем не было прежней пассивности.
В нем был акт.
Намерение.
— Ты — мой выбор, — сказал он.
И для Лиры, в этот миг, этих слов было достаточно.
Они были страшными.
Они были ледяными.
Но они были правдой.
И за них можно было держаться, как за якорь в бушующем океане небытия.
Она положила свою руку поверх его и кивнула, не в силах вымолвить ни
слова.
Он не спас ее.
Он не вернулся к ней.
Он построил ее заново из пепла своей памяти, как единственный
неприкосновенный постулат в руинах вселенной.
И это было ужасно.
И это было самое безнадежное и самое прочное признание в любви, которое
она могла себе представить.
Он был ее тенью.
Тенью с волей.
Он следовал за ней, повторял ее слова, выполнял ее просьбы с
безжизненной точностью.
Но в его пустоте зрело нечто новое.
Не память.
Не эмоция.
Принцип.
Аксиома, высеченная в базальте его существа: «Она — цель.
Ее защита — функция.Ее желание — команда».
Это было страшнее прежней холодной логики.
Теперь он был фанатиком единственной истины.
Лира вела его через Бездну к новому миру, источнику тревожного гула,
доносившегося даже в Убежище.
Ей было страшно.
Не за себя, а за него.
Каждый шаг вглубь реальности мог потребовать новой жертвы, а отдавать
ему было уже нечего.
Он был пуст.
Новый мир встретил их оглушительной тишиной.
Это были «Сад Безмолвных Песен».
Бескрайние поля серой, неподвижной травы под куполом перламутрового,
беззвездного неба.
Воздух был густым и сладким, как нектар.
И повсюду стояли они.
Статуи.
Не из камня, а из застывшего звука.
Существа, растения, целые города — все было обращено в хрустальную
субстанцию, хранящую форму последней, неспетой песни.
Здесь не было ветра.
Не было шепота.
Только гнетущая, совершенная гармония незавершенности.
— Они не умерли, — прошептала Лира, и ее голос был кощунством в этой
тишине.
— Они… ждут.
Мор смотрел на статую птицы с расправленными крыльями, застывшую в
момент взлета.
—Энтропия нулевая, — констатировал он.
— Время остановилось.
Это не умирание.
Это анабиоз.
Внезапно одна из статуй — изваяние юноши с поднятой к небу рукой —
дрогнула.
От его пальца побежала трещина, и в воздухе прозвучала чистая,
пронзительная нота.
Она была полна такой тоски и такого ожидания, что у Лиры перехватилодыхание.
За ней затрепетала статуя цветка.
Еще одна.
Еще.
Сквозь хрустальную плоть сада прорывались обрывки мелодий, каждая —
незавершенный вопрос, обращенный в никуда.
— Они слышат тебя, — сказал Мор, глядя на Лиру.
— Твое присутствие будит их.
Ты — дирижер для оркестра, застывшего между тактами.
Из глубины сада на них надвигалась волна.
Не разрушения, а пробуждения.
Травы выпрямлялись, звеня, как струны, статуи поворачивали к ним головы,
и их безглазые лица искали источник звука.
Это было прекрасно и невыносимо.
Мир просыпался, и его пробуждение было агонией.
— Спой, — сказал Мор.
Не просьба.
Констатация оптимального решения.
— Дай им то, чего они ждут.
Заверши их песню.
Лира, бледная, покачала головой.
—Я не могу.
Их песни… они для кого-то другого.
Они ждут не меня.
Если я спою, это будет подделкой.
Это убьет их окончательно.