А теперь… слушают.
Он посмотрел на нее и увидел, как по ее лицу стекают слезы, замерзая в
сверкающие дорожки.
Она плакала не от боли.
Она плакала, слушая их.
И в его груди, под слоями льда, что-то снова дрогнуло.
Не зависть на этот раз.
Что-то более острое.
Что-то, что заставило его руку непроизвольно сжаться в кулак.Внезапно тропа под ногами вздыбилась.
Бездна среагировала на ее мелодию.
Из тьмы вырвалась спираль из света и тени, закрученная в тугой вихрь.
Это не было нападением.
Это было… любопытством.
Существо Бездны, привлеченное ее песней.
Оно понеслось прямо на нее, неся в себе энергию чистого,
нефильтрованного бытия — красоту, способную разорвать душу, и ужас,
способный свести с ума.
Мор действовал мгновенно.
Он рванулся вперед, отталкивая Лиру за спину, и встретил вихрь раскрытой
ладонью.
Он не призвал Тень.
Он просто… принял удар.
Энергия врезалась в него, и его сознание захлестнуло.
Он увидел рождение звезды, почувствовал вкус первой любви неизвестного
ему существа, услышал шепот умирающего океана.
Это был хаос.
Безумие.
И это было невыразимо прекрасно.
Боль обожгла его изнутри, но это была живая боль, а не холодное онемение.
Вихрь рассеялся.
Мор стоял, тяжело дыша.
На его ладони остался след, похожий на ожог — причудливый узор,
светящийся тусклым серебряным светом.
Лира подбежала к нему, ее глаза полыели.
—Ты… ты что, почувствовал это?
— выдохнула она, глядя на его искаженное маской напряжения лицо.
Он смотрел на свой светящийся шрам.
Данные не поступали.
Не было анализа, нет классификации угрозы.
Был только шквал ощущений, медленно утихающий и оставляющий после
себя… пустоту.
Но не прежнюю, холодную.
Горячую.
Как рана.
— Да, — хрипло ответил он.
Впервые за столетия он сказал не факт, а чувство.
Она медленно кивнула, и в ее взгляде читалось понимание, от которогостало еще больнее.
—Теперь ты понимаешь, — тихо сказала она.
— Цену того, что я слышу.
Он не ответил.
Он просто повернулся и пошел дальше, крепче сжимая свою обожженную
ладонь.
Ему нужно было добраться до Убежища.
Залечить рану.
Стереть эти ощущения.
Но часть его, крошечная, едва живая, уже не хотела этого.
Она хотела чувствовать эту боль снова.
Они вошли в Убежище.
Холодный, стерильный воздух Зала Безмолвия обжег легкие Лиры после
насыщенной звуками Бездны.
Она замерла на пороге, ошеломленная.
Здесь не было ничего, что могло бы породить звук или эмоцию.
Лишь идеальные плоскости, уходящие в бесконечность, и тишина, такая
густая, что ее казалось можно резать ножом.
— Здесь… нечему умирать, — прошептала она, и ее голос был поглощен
чернотой, не оставив эха.
—Здесь ничего нет, — поправил он, подходя к пульсирующей сфере в центре.
— Поэтому здесь безопасно.
Но это была ложь.
Он чувствовал это.
Его Убежище больше не было нейтральным.
Оно реагировало на ее присутствие.
Стены, обычно поглощавшие любой свет, теперь отбрасывали слабые блики
от ее серебристых слез.
А тот самый Шепот, который привел его к ней, теперь звучал здесь громче и
отчетливее, словно нашел резонансный усилитель.
Лира подошла к стене и провела по ней пальцами.
—Они плачут, — сказала она, прикоснувшись к мокрому следу на своей щеке.
— Твои стены.
Они пропитаны горем всех, кого ты проводил.
Оно заперто здесь.
Как в склепе.
Мор резко обернулся.
Это было невозможно.
Его Убежище было инструментом.
Оно не могло «хранить» эмоции.
Это противоречило всем законам.
Но он посмотрел на стену, по которой она провела рукой, и ему показалось,
что чернота в том месте стала чуть менее глубокой, чуть более…
проницаемой.
— Тебе нужно остановить это, — сказал он, и в его голосе прозвучала
несвойственная ему резкость.
Он показал на свою обожженную ладонь.
Серебряный узор все еще светился, напоминая о хаотической красоте
Бездны.
— Твоя музыка.
Она дестабилизирует реальность.
Лира посмотрела на его руку, потом на его лицо.
—Или делает ее настоящей, — возразила она тихо.
— Ты сам сказал, что почувствовал.
Впервые за долгое время.
Разве это плохо?
— Чувства ведут к ошибкам.
К боли.
—А их отсутствие — к тому, чем ты становишься, — ее слова повисли в
воздухе, острые, как лезвие.
Он не нашел что ответить.
Вместо этого он сосредоточился на сфере.
Данные были хаотичными.
Шепот теперь был голосом.
Он состоял из слов, которые он когда-то знал.
Слова «мама».
Слова «солнце».
Слова «дом».