Не раб. Но и не царь, и не пророк,
И даже не директор. И не зам.
Не черта сын. Но и, отнюдь, не свят,
Как я уже писал когда-то раньше.
И не всегда могу избегнуть фальши,
Хотя я часто знаю верный лад.
Так кто я, чтоб нести священный стих?
Я сам порой того не понимаю.
Но не один я рифмам сим внимаю
Вот ты уже прочел до пор до сих...
На белый лист узоры звуков вышли,
Листок поставив в ценных ряд бумаг.
Не важно кто, а важно Что и Как -
В конце концов, мы все в родстве с Всевышним.
"Симпатичный стих! - подумал Сашка. - Интересно, кто его написал?" 5
Весь год говорили о Москве. Еще бы: восемьсот пятьдесят лет -- это тебе не шутка! Торжества по случаю дня города ожидались самые величественные. Москва покрылась сетью концертных площадок, по всем теле- и радиоволнам крутились старые и новые песни о Москве; поезда метро и вестибюли станций, рекламные щиты и афишные столбы, окна офисных помещений и стены жилых домов -- все было расписано цитатами из стихотворений о Москве классиков русской поэзии. Лужков был вездесущ. Из самой Франции, которая исторически для России была одновременно и целью культурного стремления и источником военной опасности, выписали мастера электронно-лазерных музыкальных шоу господина Жана Мишеля Жарра, который обещался расписать в праздничную ночь невиданными световыми узорами стену одного из самых московский зданий -- главный корпус Московского Государственного Университета имени Михаила Васильевича Ломоносова.
Сашка с Нелей сделали огромную глупость -- они выбрались на праздник города, выехав с тихой окраины в самое пекло центра. Посмотреть толком ни на что не удалось. Отчетливо запомнились только спины медленно переступающих с одной ноги на другую сограждан, которые тоже стали участниками изнуряющего моциона. Из-за жары и духоты есть не хотелось, хотелось только пить. Но пить хотелось всем, поэтому к каждому раздаточному пункту живительной газированной влаги выстраивалась длинная петляющая линия из страждущих.
Двигаясь внутри медленного вязкого потока людей, Сашка и Неля прошли значительную часть Тверской улицы. То слева, то справа от них, судя по звукам, проходили какие-то праздничные мероприятия с песнями, плясками и прочими безобразиями, но стать их свидетелями возможности ребятам не представилось: в их поле зрения были только качающиеся спины и затылки всех мастей.
- Мне все это напоминает кадры, снятые в Китае, - пыталась перекричать шум толпы и отголоски праздника Неля, -- я когда-то по телевизору видела. Показывали вид сверху одной из самых оживленных улиц Пекина. Я тогда подумала: как же они там ходят? Теперь мне понятно.
- Это еще раз подчеркивает, что мы далеки от Европы потому, что близки к Востоку, - прокричал в ответ Сашка. -- Помнишь, давно еще было: "Да, скифы мы, да, азиаты..."
Откуда-то доносился "Хрустальный город" "Машины Времени". Скорее всего, кто-то выставил динамики в окна и отрывался в этот праздничный день с любимыми, хоть и не всегда "парадными", песнями. Гнусавый Макаревич, смешно комкая конец каждой строчки, пел про посещение "огромного города", в котором "совершенно нет людей", а вместо стекол в каждое окно вставлено зеркало. "Когда я просто улыбался, то улыбался мне весь город, и если я кивал кому-то, то все кивали мне в ответ. И иногда казалось мне, что город жив и что вокруг мильон людей..."
- О чем он поет? - спросил Сашка Нелю. Он давно знал наизусть эту песню, но смысл, который безусловно был в нарисованной "Машиной" иносказательной сюрреалистической картинке, все время ускользал от него.
- Мне кажется, это притча о том, что человек, если, конечно, это "настоящий" человек, способен оживить целый город, воодушевить его своей жизненной силой.
"Они поссориться не могут, они похожи друг на друга..."
- Мрачноватая музыка для такой пафосной идеи, - усомнился Сашка.
- Игра контрастами - классический прием в искусстве, - парировала Неля.
"И вскоре я покинул город, и город сразу опустел..."
В какой-то момент им удалось вырваться из толпы, и они оказались на одной из старых московских улиц, перпендикулярных Тверской. Здесь было немного тише и спокойнее, словно поздним вечером в детской комнате по соседству с большой, где идет массовая пьянка. Метров через пятьдесят они набрели на небольшое летнее кафе, раскинувшее цветастый шатер в этом нелюдном месте тоже по случаю дня города. Сашка взял по стакану кока-колы со льдом и по бутерброду с сыром себе и Неле и отнес перекус на столик, где Неля заняла место. Она была в коротком почти детском платьице, ботиночках без каблука, и выглядела моложе своих и без того не великих лет.
- Ну, как тебе все это? -- спросила Неля.
- А тебе?
- Я уже устала, честно говоря.
- Нель, ведь ты учила меня радоваться простым радостям, помнишь? Что ж теперь?
- Саш, согласись, что выпускной родного курса и праздник одиннадцатимиллионного города -- это не одно и то же.
- Почему? Мой курс -- выборка членов моего общества, а москвичи -- тоже выборка моего общества, только побольше.
- Интересно, что же такое, тогда, "твое общество"?
- Ну как... Все граждане бывшего СССР, как минимум России.
- Отчего же ты сужаешь понятие "своего общества" до политических границ государства? По какому принципу ты выбросил других людей? Они уже не "твое общество"? А как же те, с кем ты учился в Штатах? Они не входят в это понятие? -- Неля разошлась; ей нравилось выстраивать четкую линию аргументов. -- А если вся Земля, вся Вселенная -- это "твое общество", то почему бы тебе не поприсутствовать, скажем, на похоронах некой Дебби Браун, штат Айова, скончавшейся от сердечного приступа при виде мужа? Она, выходит, тоже член "твоего общества" и события ее жизни тебе не безразличны. Мужа ее утешишь.
"Вот язвочка! -- подумал Сашка. Он понял, что опять попался. - Почему меня не научили так? Я же юрист, правозащитник... Должны были сделать хотя бы факультативом отдельный предмет -- "искусство полемики".
- И тем не менее, Нель, в чем разница, между днем города и выпускным?
- Всякий социолог тебе скажет, что чем шире социум, тем абстрактнее связи. Другим языком, с одним человеком тебя может связывать почти все, что происходило в твоей жизни. С двумя -- уже значительно меньше событий. С сотней человек, с курсом -- учителя, предметы, экзамены, общага... ты лучше меня знаешь. А вот со всеми москвичами тебя объединяет только слово "москвич". А этой общности недостаточно, чтобы на душе было длительное ощущение единства.