— Воистину такъ! засмѣялся толстякъ, сдернулъ фуражку съ головы, низко опустилъ ее, надѣлъ опять и полѣзъ въ подъѣхавшую къ нимъ телѣжку.
Гриша отвѣсилъ дѣвушкѣ такой же почтительный поклонъ и прыгнулъ въ экипажъ вслѣдъ за своимъ спутникомъ.
Антонина Дмитріевна послала рукой поцѣлуй въ воздухъ:
— Передайте это отъ меня Машенькѣ Троекуровой! произнесла она съ насмѣшливымъ паѳосомъ, прищуренно глядя на молодаго человѣка.
— Пошелъ! крикнулъ онъ кучеру, надвигая на лобъ шляпу чуть не злобнымъ ударомъ по ея мягкой тульѣ.
— Экая вѣдь язва эта особа! заговорилъ докторъ, едва тронулись они съ мѣста.
Гриша не отвѣчалъ.
— А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, какъ выражается дядюшка вашъ Василій Григорьевичъ… Поразительный даже можно сказать женскій субъектъ, примолвилъ толстякъ, косясь на все такъ же безмолвнаго своего товарища. — А я вѣдь секретъ про нее знаю, выложилъ онъ чрезъ мигъ опять, подмигивая и хихикая съ самымъ лукавымъ видомъ.
— И я знаю, произнесъ спокойно Гриша.
— А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?
— Замужъ она выходитъ…
— За кого?
— За купца за этого, за Сусальцева.
— Въ точку! Неужто сама сказала?
— Сама.
— Ишь ты, шельма!…
И онъ всѣмъ грузнымъ туловищемъ своимъ повернулся къ Юшкову:
— Ну, а вы что-жь?
Гриша не могъ не улыбнуться.
— А я что? Я — ничего.
— Ничего? протянулъ, покачивая сомнительно головой, тотъ:- смотрите вы, вамъ, можетъ, какъ вотъ раненымъ въ сраженіи, съ перваго раза и не кажетъ, а потомъ… рѣзать приходится…
— Я давно ее отъ себя отрѣзалъ, Николай Ивановичъ, повѣрьте! не далъ говорить ему далѣе молодой человѣкъ, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившіеся глаза;- въ ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяніе бездны что-ли, — я сознавалъ это въ минуты самаго безумнаго увлеченія ею… Съ вами я буду говорить совершенно откровенно, какъ никогда не рѣшился бы, да и не имѣлъ случая говорить съ отцомъ или съ Борисомъ Васильевичемъ… Они оба ни единымъ словомъ никогда не проговорились о догадкахъ своихъ насчетъ отношеній моихъ въ ней, хотя я въ глазахъ ихъ постоянно читалъ, что они объ этомъ думаютъ… Разъ только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez, Гриша!» когда, въ ея присутствіи, подали мнѣ во Всесвятскомъ записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитріевной и въ которой она просила меня просто о какой-то книгѣ. Я показалъ эту записку, вмѣсто отвѣта, Александрѣ Павловнѣ, но она только вздохнула, покачала головой и вышла изъ комнаты…
— Помню, при мнѣ было, сказалъ Ѳирсовъ;- извѣстно, каждому, кто васъ любитъ, радости мало видѣть, какъ васъ въ омутъ тянетъ… Ну, а съ наставленіями опять, да совѣтами къ вамъ лѣзть безъ спроса тоже вѣдь не приходится, потому вы не маленькій: самъ-молъ, скажете, знаю, что мнѣ вредъ, а что польза!…
— И знаю дѣйствительно, почти съ сердцемъ вскрикнулъ Гриша, — и давно знаю! Вы совершенно правы, — я не маленькій, мнѣ тридцать четвертый годъ, — давно пора самому умѣть отличать добро отъ зла… Я такъ и поступалъ: вы знаете, что я предъ нынѣшнимъ днемъ полтора мѣсяца сюда носу не казалъ, и не вздумалъ бы и сегодня… У насъ съ вами такъ и условлено было, что вы зайдете къ больному, а я буду васъ у церкви ждать… Я не виноватъ, что она тутъ очутилась, когда мы вышли на паперть…
Все это было такъ, — но онъ слишкомъ горячился, слишкомъ доказывалъ, и старый практикантъ не то недовѣрчиво, не то лукаво усмѣхался кончиками губъ, внимая его пылкимъ рѣчамъ.
— Знаю, знаю, молвилъ онъ, — собственнолично бичевочкой себя повязали, на хотѣніе свое намордничекъ надѣли — полные баллы за это заслуживаете… А только что скажу я вамъ на это одно…
— Что еще? вырвалось нетерпѣливо у Гриши.
— А то, что искренно вамъ желаю я никогда болѣе не встрѣчаться съ нею.
Молодой человѣкъ усмѣхнулся черезъ силу:
— Она выходитъ замужъ, — гарантія, кажется, достаточная для вашего успокоенія.
Толстякъ вздохнулъ даже:
— Ну, батюшка, гарантіи этой два гроша цѣна… И даже напротивъ!
— Что «напротивъ?»
Тотъ обернулся на спрашивавшаго, воззрился въ его недоумѣвающее лицо — и неожиданно фыркнулъ:
— Ахъ вы невинность, невинность!..
Онъ не договорилъ и, пыхтя отъ натуги, полѣзъ въ карманъ своего раглана за портсигаромъ…
V
Ужасный вѣкъ, ужасныя сердца!