— Володя! тихо проговорила она.
— Что?
Онъ остановился.
— Какъ же ты…
Она не имѣла духа досказать вопросъ свой. Но онъ понялъ.
— Да вотъ какъ видишь, молвилъ онъ, силясь усмѣхнуться, — гдѣ день, гдѣ ночь, съ сѣвера на югъ, съ запада на востокъ… Россію-матушку вдоль и поперекъ исходилъ, всякія рукомесла и коммерціи произошелъ: во Псковской губерніи кузнечилъ, въ Саратовской наборщикомъ былъ, въ Кіевѣ въ Лаврѣ богомолкамъ финифтяные образки продавалъ… Да и мало-ли! махнулъ онъ рукой, не договоривъ и принимаясь опять съ нервнымъ подрагиваніемъ плечъ шагать по комнатѣ.
— Гдѣ же, вся холодѣя, спросила она, — гдѣ же тебя… взяли?
Онъ остановился опять и заговорилъ, — заговорилъ со внезапнымъ оживленіемъ, какъ бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, "выложить душу", предъ этою сестрой, единственнымъ существомъ, нѣжность котораго была ему обезпечена въ этомъ мірѣ.
— Подъ Нижнимъ, въ деревнѣ Мельниковѣ… Три дня сидѣлъ я тамъ въ кабакѣ, мужиковъ поилъ водкой, объяснялъ имъ, что пора скинуть имъ петлю, все туже съ каждымъ днемъ затягивающуюся кругомъ ихъ шеи, пора отказаться отъ податей, питающихъ правительственный деспотизмъ, пора наконецъ отнять у дворянъ и эксплуататоровъ землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалаго народа… Объяснялъ, разумѣется, счелъ нужнымъ прибавить Володя въ отвѣтъ недоумѣло-вопрошавшему взору сестры, — объяснялъ понятнымъ, мужицкимъ ихъ языкомъ…
— И что же? спросила она.
— Поддакивали, горько жаловались въ свою очередь на "тяготу", на безземеліе, на полицію, — и пили, жестоко пили, благо подчивалъ я не щадя… Велъ я все въ тому, что-бъ они міромъ положили податей не платить и требовать прирѣзки отъ помѣщичьей земли…
— И согласны они были?
— Галдѣли во всѣ голоса, — а ихъ тутъ чуть не вся деревня собралась, — одобряли: "не знаемъ-молъ, какъ тебя звать, а только спасибо тебѣ, что насъ, темныхъ людей, уму-разуму учишь, и безпремѣнно мы такъ, значитъ, міромъ всѣмъ положимъ… Что-жь молъ дармо платить-то!.. И насчетъ земли все это ты по истинѣ говоришь"…
— Чѣмъ же кончилось?
Саркастическая усмѣшка, словно помимо воли разскащика, пробѣжала по его губамъ:
— Сидѣлъ, говорю, я съ ними тутъ три дня. Голова отъ дурмана разлетѣться готова, а въ карманѣ ни гроша ужь не осталось. "Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конецъ сдѣлать, а то что же такъ попусту намъ съ вами въ кабакѣ языкомъ ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порѣшить настоящимъ манеромъ, а то у меня и денегъ-то больше нѣту поить васъ"!.. "Н-ѣ-ѣ-ту"? протянули кругомъ. И за этимъ словомъ вся эта пьяная орава такъ и навалилась на меня: "Ребята, къ становому его"!.. И отвели.
Настасья Дмитріевна будто предвидѣла это заключеніе и только головой повела.
— Дальше что же?
— Становой, какъ слѣдуетъ, въ "темную" посадить велѣлъ, а становиха, сочувствующая намъ личность, уловчилась выпустить меня, — самъ-то онъ благо уѣхалъ въ другой конецъ уѣзда, гдѣ тоже одинъ изъ нашихъ орудовалъ; снабдила меня вотъ тѣмъ подрясникомъ, въ которомъ ты меня видѣла, — братъ у нея тутъ случился, послушникъ изъ Бабаевской пустыни, — и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, усмѣхнулся Володя:- денегъ мнѣ ея до самой Москвы хватило, на пароходѣ до Твери, а оттуда на товарномъ поѣздѣ…
— А изъ Москвы какъ жь ты?…
— Какъ видѣла, пѣшандрасомъ пятый день марширую…
— И какъ же? дрогнулъ голосъ у спрашивавшей:- кормиться вѣдь чѣмъ-нибудь нужно было…
— Гроши!… Въ иномъ мѣстѣ даромъ кормили изъ-за этого самаго монашескаго подрясника… Да и перехватилъ къ тому же малую толику въ Москвѣ, у одного тамъ нашего, легальнаго.
— Долго оставался ты въ Москвѣ?
— Утромъ пріѣхалъ, къ ночи ушелъ.
— Развѣ негдѣ было тебѣ остановиться?…
— Ненадежно… Общая травля пошла, забираютъ одного за другимъ… Ловкій прокуроръ завелся у нихъ… Ну, и жандармерію подтянули, какъ видно… Весь клубокъ до конца размотаютъ, злобно пропустилъ онъ сквозь зубы.
Наступило молчаніе. Сестра съ поблѣднѣвшими губами, вся выпрямившись на диванѣ. слѣдила за нимъ глазами. И кто скажетъ, какою мукой исполнены были теперь голова ея и сердце! "изъ-за чего, изъ-за чего обрекъ онъ себя на гибель!" стояло гвоздемъ въ ея помыслѣ.
— И у другихъ… та же неудача? пролепетала она.
Онъ вопросительно взглянулъ на нее…