Она замолкла мгновенно, пораженная видомъ мучительнаго страданія, которое прочла теперь на его лицѣ. Онъ былъ блѣденъ какъ полотно, губы его дрожали…
— Къ чему ты это мнѣ говоришь!… забормоталъ онъ прерывавшимся голосомъ:- еслибъ я и въ самомъ дѣлѣ… къ чему говорить!… Итти мнѣ назадъ — развѣ это возможно? Отказаться… отъ революціи значитъ не жить болѣе… Вѣдь это — ты вѣрно сказала, — одно, одно, что у насъ есть!…
Она трепетно и безмолвно прислушивалась къ его словамъ, опустивъ глаза, чтобы не смущать его ихъ выраженіемъ, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на днѣ души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.
Онъ зашагалъ еще разъ по комнатѣ, сожмуривая вѣки какъ бы отъ какой-то внезапной физической боли.
— У насъ нѣтъ другихъ идеаловъ… задачъ другихъ нѣтъ, говорилъ онъ все такъ же обрывисто и глухо, — внѣ этого дѣла мы… мы ни на что не годны, да!.. Вѣдь на этомъ, пойми ты, на этой абсолютной идеѣ революціи успѣло воспитаться уже цѣлое поколѣніе молодежи… поколѣніе, воспріявшее съ дѣтства одни лишь чувства отрицанія и ненависти ко всему существующему строю…
Онъ вдругъ оборвалъ, подошелъ къ сестрѣ и заговорилъ мгновенно измѣнившимся, почти ласковымъ голосомъ:
— Скажи сама: ну что-бъ я сталъ дѣлать, переставъ быть революціонеромъ? Куда бы ты опредѣлила меня: въ сторожа, въ солдаты, въ надсмотрщики по акцизу?..
— Ахъ, Володя, неодолимо сказалось ею, — все лучше, чѣмъ твоя жизнь!..
Онъ горько усмѣхнулся.
— Но вѣдь для иной нужно то, чего у меня нѣтъ. Я ничему серіозно не учился, ни къ чему не приготовленъ… Да и не впряжешься въ другія оглобли. Когда мысль какъ по рельсамъ привыкла въ теченіе цѣлыхъ годовъ бѣжать все по одному и тому же направленію, не заставишь ты ее съ бухты-барахты повернуть въ другую сторону и начать на изнанку то, надъ чѣмъ изощряла она себя цѣлые годы… Ты женщина: у васъ эти переходы какъ-то легче и естественнѣе совершаются… Искреннѣе-ли вы, или беззастѣнчивѣе, не знаю… Но я…
Онъ вдругъ словно что-то вспомнилъ, вздрогнулъ, — и проговорилъ мрачно и вѣско:- Понимаешь-ли ты, чѣмъ пахнутъ эти слова: "ренегатъ" и "предатель!"… Ты говоришь: "разочарованіе"; положимъ, я могу видѣть… Но до этого никому нѣтъ дѣла, я долженъ итти, подчеркнулъ онъ, — итти до конца…
— Куда: въ тюрьму, въ Сибирь?..
— Въ тюрьму, въ Сибирь, какъ бы безсознательно повторилъ онъ, встряхнувъ головой, и добавилъ съ насилованною веселостью:- у насъ, извѣстно, изъ Сибири прямая дорога — въ Женеву.
— А тамъ что: нищета, праздность, толченіе воды…
— Пошлютъ сюда опять, сказалъ онъ на это.
— И ты снова… не договорила она.
— Снова! кивнулъ онъ утвердительно.
— Вѣдь это безуміе. безуміе! могла только выговорить она.
Недобрымъ блескомъ сверкнули глава брата въ отвѣтъ ей. Духъ тьмы успѣлъ уже вполнѣ восторжествовать теперь надъ колебаніемъ его на мигъ смѵтившейся воли.
— Каждое положеніе въ жизни, заговорилъ онъ наставительнымъ тономъ, — влечетъ неизбѣжно за собою извѣстныя, истекающія изъ самой сути его послѣдствія въ ту или другую сторону. Медикъ можетъ заразиться въ своемъ госпиталѣ и умереть въ три дня отъ злокачественной жабы, но за то можетъ прославиться; солдату въ сраженіи предстоитъ или пуля въ лобъ, или Георгіевскій крестъ за отбитое знамя… Мы — тѣ же воины революціи, и шансы въ той же мѣрѣ у насъ: Нерчинскіе рудники, или перевернуть Россію и стать надъ нею главами… Кто же, скажи, изъ насъ, изъ проклинающей съ дѣтства весь существующій порядокъ молодежи, — а имя ей легіонъ, — откажется отъ этой игры?