— Вы проиграли ее, о чемъ же говорить еще! горячо возразила дѣвушка.
Онъ засмѣялся короткимъ, презрительнымъ смѣхомъ:
— Наше дѣло — та же тысячеглавая гидра древнихъ; оно безсмертно. Снесешь одну голову, — на мѣсто ея наростаютъ тутъ же три другія. Мы разбиты сегодня, — завтра мы воспрянемъ съ новыми, свѣжими силами на борьбу, на побѣду!…
— На побѣду! повторила она съ болѣзненнымъ звукомъ въ голосѣ.
— Да, сказалъ онъ, кривя губы, — ея по-твоему быть не можетъ, потому, что народъ не свободы, а все того же своего Царя-де хочетъ?
Она только головой повела…
Онъ подошелъ къ ней, низко наклонился, — лицо его вдругъ стало какимъ-то зеленовато-блѣднымъ, — и онъ процѣдилъ медленно и чуть слышно:
— Ну, а что, если мы его подымемъ не противъ Царя, а изъ-за Царя?
Она не поняла, но вздрогнула вся разомъ внезапнымъ лихорадочнымъ ознобомъ и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно въ это позеленѣвшее братнино лицо…
Но онъ быстро откинулся отъ нея, отошелъ… и въ то же время догорѣвшая до конца свѣча въ шандалѣ вспыхнула въ послѣдній разъ и потухла. Настасья Дмитріевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сдѣлалось вдругъ невыразимо страшно.
VII
Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…
— У Тони есть свѣчи; погоди, я сейчасъ… молвила дѣвушка, направляясь въ потьмахъ къ двери.
— Тсс!… послышался ей вдругъ въ этой тьмѣ встревоженный шопотъ брата.
Она остановилась какъ вкопаная, напрягая слухъ, притаивъ дыханіе…
Изъ корридора доносились подымавшіеся снизу по лѣстницѣ легкіе, но торопливые шаги.
— Идутъ! проговорилъ чуть слышно надъ самымъ ухомъ ея Володя.
— Нѣтъ, это… это Варюша… къ Тонѣ вѣрно за чѣмъ-нибудь…
Она ощупью добралась до перилъ лѣстницы, схватилась за нихъ, наклоняя голову внизъ:
— Варюша, ты?
Дѣвочка, услыхавъ голосъ, прыгнула черезъ три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своимъ нѣмымъ языкомъ.
— Ты къ Тонѣ? спросила замирая Настасья Дмитріевна.
— Мм!… мм!… все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, какъ поняла Настасья Дмитріевна, отвѣтила та.
— Ахъ, Боже мой, тутъ какъ въ погребѣ, я не вижу тебя… Погоди!
И она кинулась на узкую полоску свѣта, выбивавшуюся изъ-подъ дверей у Антонины Дмитріевны на другомъ концѣ корридора, рванула замокъ, вбѣжала въ комнату…
Сестра ея, въ ночномъ бѣломъ пудермантелѣ, въ атласныхъ туфляхъ на босыхъ ногахъ, съ распущенными по плечамъ длинными, высыхавшими волосами (она только-что совершила свои омовенія предъ сномъ), сидѣла, протянувшись на кушеткѣ, и читала Le petit chose при свѣтѣ стоявшей подлѣ на столикѣ розовой спермацетовой свѣчи въ изящномъ бронзовомъ бужуарѣ,- подаркѣ все того же влюбленнаго Сусальцева.
Настасья Дмитріевна, не проронивъ слова, схватила этотъ бужуаръ и выбѣжала съ нимъ въ корридоръ.
— Это что за невѣжество! визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.
Но растерянное выраженіе сверкавшихъ глазъ брата, испуганный видъ Варюшки — оба стояли теперь тутъ, за порогомъ ея комнаты, озаренные пламенемъ свѣчи, которую держала въ рукѣ Настя, — обратили негодованіе ея въ изумленіе и чаяніе чего-то необычайнаго.
— Что случилось? пробормотала она. — Ты что, Варюшка?..
Нѣмая дѣвочка разомъ вся обратилась въ движеніе; голова, плечи, руки, лицевые нервы — все заходило у нея. Она то приподымалась на цыпочки, будто намѣреваясь достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы впередъ и загибала ихъ одинъ за другимъ, жалобно цыкала языкомъ, кивала въ сторону дома, обращенную на дворъ, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядомъ на Володю…
— Какіе-то люди, и много ихъ, проговорила Антонина Дмитріевна, привыкшая понимать ее. — Тебя ищутъ, скороговоркой примолвила она по адресу брата.
— Да, да, закивала утвердительно нѣмая.
— Ты была на дворѣ?
— Да.
— Для чего?
Дѣвочка какъ бы смущенно усмѣхнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.
— Это ты ночью въ огородъ бѣгала огурцы воровать? строго проговорила Антонина Дмитріевна: — кого же ты видѣла?
Варюшка быстрымъ движеніемъ подняла руку въ уху.