Отзыва не послѣдовало.
Она сдержала дыханіе, судорожно насторожила ухо… "Папа"! крикнула уже она теперь…
— Мати Пресвятая Богородица, спаси насъ! визгнула въ свою очередь на этотъ крикъ Мавра, роняя изъ рукъ коробку спичекъ, съ которою пробиралась къ барышнѣ.
Она кинулась подымать ихъ съ полу… Но дрожавшіе пальцы только безсильно тыкались о шероховатыя половицы…
— Давай же, давай скорѣе огня! задыхающимся голосомъ взывала въ ней межъ тѣмъ Настасья Дмитріевна.
Она чиркнула объ полъ попавшуюся ей наконецъ подъ руки спичку, поднялась съ нею. приложила къ свѣтильнѣ, которую протягивала ей барышня…
Дѣвушка выбѣжала съ загорѣвшеюся свѣчей за перегородку.
Первымъ дѣломъ кинулись ей въ глаза блеснувшіе отъ свѣта чуть не подъ самыми ногами ея осколки стекляннаго матоваго колпака лампы, какимъ-то непонятнымъ въ первую минуту образомъ свалившейся съ довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, какъ уже было упомянуто нами, стояла въ одномъ изъ переднихъ угловъ комнаты, рядомъ съ окномъ, выходившимъ въ садъ, и за самымъ кресломъ больнаго, помѣщавшимся у этого окна. Взглядъ дѣвушки устремился на уголъ спинки этого кресла, въ которомъ такъ привыкла видѣть она потонувшій въ глубинѣ большой подушки тонкій профиль старика-отца… Уголъ былъ пустъ теперь, подушка лежала на сидѣніи, наполовину свѣсившаяся внизъ, — а внизу, у ножки кресла…
— Папа! крикнула она еще разъ, бросаясь со свѣчей къ тому чему-то невообразимо страшному, что увидѣла она тутъ, упала на колѣни, низко наклоняясь лицомъ въ полу, простирая руки впередъ…
— Мавра, ножницы… ножъ… скорѣе… разрѣзать! простонала она…
Баба метнулась къ ней, наклонилась въ свою очередь и отпрянула въ невыразимомъ ужасѣ;
— Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы намъ съ вамъ въ отвѣтъ не попасть! Полицея тутъ, жандары… Звать надо, людей звать скорѣе…
И, полоумная отъ объявшаго ее страха, она выскочила изъ комнаты въ корридоръ, голося:
— Кормильцы, родимые, спасите… со старымъ бариномъ несчастіе!..
Изъ буфетной въ эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась къ нему:
— Сердечный ты нашъ, голубчикъ сизый, ведутъ тебя въ темницу темную, за семь замковъ желѣзныихъ, хоша бы дали тебѣ, младу вьюношѣ, напослѣдяхъ съ отцомъ родныимъ проститися!..
— Чего ты причитаешь, старая, что тамъ случилось? перебилъ ее, быстро подходя, жандармскій полковникъ.
— Не моя вина, батюшка, ваше сіятельство, видитъ Царица Небесная, не моя! заголосила она въ новомъ перепугѣ,- сами они меня погнали…
— Кто погналъ, куда? говори толкомъ!
— Баринъ, генералъ нашъ, сюда послали, когда палить тутъ стали, значитъ…
— Ну, и что же?
— А пока я тутъ въ колидорѣ стояла, они, остамшись одни…
— Ну?…
— И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно! истерически зарыдала она: тамъ… надъ ними…. - барышня, Настасья Дмитріевна, убиваются…
Арестантъ, блѣдный какъ смерть, обернулся къ штабъ-офицеру; онъ сразу понялъ все:
— Слова ея значатъ, что отецъ мой лишилъ себя жизни, неестественно рѣзко зазвенѣлъ его голосъ:- я хочу взглянуть на него!…
— Извольте! качнулъ головою тотъ.
— Еще не поздно, можетъ быть, помочь можно, вскликнулъ товарищъ прокурора, двигаясь первый съ мѣста:- куда итти? ведите! обратился онъ къ Маврѣ. — Да огня давайте сюда побольше!…
— Quel drâ-ame, monsieur le substitut! вскидывая длинныя руки свои вверхъ, трагически протянулъ, шагая за Таращанскимъ, исправникъ Сливниковъ; на немъ лица не было и губы его тряслись.
— Лазаревъ, ступай, можешь понадобиться! отдалъ полугромко приказаніе полковникъ одному изъ жандармовъ.
Всѣ быстро направились въ "мѣсту пронсшествія"…
Настасья Дмитріевна стояла на колѣняхъ, поддерживая приподнятую ею съ полу бездыханную голову отца. Онъ былъ еще совсѣмъ тепелъ, но надежды у нея не оставалось: жизнь — это было для нея очевидно, — безвозвратно покинула его… Съ перваго же взгляда стали ясны для всѣхъ условія, при которыхъ могъ онъ осуществить свое гибельное намѣреніе. На сторонѣ окна, ближайшей въ креслу, въ которомъ онъ проводилъ ночи, вбитъ былъ въ стѣну большой гвоздь, о который обматывался толстый снурокъ подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этомъ окнѣ (недужный, просыпавшійся обыкновенно съ зарей, любилъ глядѣть на первую игру лучей солнца, восходившаго прямо противъ него, въ вершинахъ и прогалинахъ сада). Двойной конецъ этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на разстояніи вершка отъ нея. Старикъ, по всѣмъ признакамъ, притянулъ въ себѣ этотъ конецъ, сложилъ его въ петлю, всунулъ въ нее голову и рванулся всѣмъ тѣломъ со своего сидѣнія внизъ… Отъ размаха откатившееся назадъ кресло ударилось въ стоявшую за нимъ тумбу и свалило толчкомъ стоявшую на ней ламцу, а снурокъ такъ оттянуло къ низу, что голова кочти "асалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой, Настасья Дмитріевна, съ тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самыхъ слабыхъ существъ въ минуты великихъ опасностей и безумнаго отчаянія, приподнявъ на половину одною рукой рухнувшее наземь тѣло, вырвала другою изъ стѣны самый гвоздь, съ котораго спускался роковой снурокъ петли, и распустила ее, отецъ ея не подавалъ уже и признака жизни…