Они вернулись въ Россію. Борисъ Васильевичъ со страстною жадностью погрузился въ дѣло управленія своими обширными помѣстьями. Онъ весь былъ полонъ теперь помысловъ "о другихъ" и рѣшимости осуществить ихъ на практикѣ.
Годы проходили. Многаго успѣлъ онъ достигнуть, — еще болѣе посѣяннаго имъ осталось безплоднымъ, благодаря новымъ условіямъ быта нашей бѣдной родины… Но онъ не отчаивался, онъ упорно шелъ впередъ въ своихъ планахъ экономическаго и нравственнаго преуспѣнія зависѣвшаго отъ него сельскаго и рабочаго населенія…
Годы проходили, но "согнутое" все также не разгиналось; между женой его и имъ состояло все то же густое облако недоразумѣнія, для разсѣянія котораго достаточно было бы, можетъ быть, одного слова, одного освѣщающаго слова… Но такія слова почему-то никогда не срываются съ устъ нашихъ, когда они нужны… Троекуровы мало-по-малу какъ бы сжились съ этимъ положеніемъ. Для обоихъ ихъ проходила уже пора, когда человѣкъ дерзко и упорно требуетъ у судьбы личнаго, непосредственнаго счастія. У нихъ подростали дѣти, — подростала красавица-Маша, въ которой отецъ ея съ тайнымъ восхищеніемъ узнавалъ всю душевную прелесть ея матери съ чѣмъ-то болѣе полнымъ, болѣе широкимъ…
Образъ ея въ эту минуту проносился въ мысленномъ представленіи Бориса Васильевича. Стянувшіяся на лбу морщины мгновенно разсѣялись, и тихая улыбка пробѣжала по его губамъ. Онъ поднялъ вѣки.
Кто-то стучался къ нему въ дверь изъ гостиной и спрашивалъ его оттуда:
— Можно войти?
— Конечно! поспѣшилъ онъ отвѣтить, узнавая голосъ жены и вставая итти навстрѣчу ей.
Она была все еще очень хороша, не смотря на нѣкоторую опухлость очертаній, причину которой слѣдовало приписать гораздо болѣе безтревожію деревенской жизни, чѣмъ тому, что названо Расиномъ "des ans l'irréparabl outrage". Ей было еще только тридцать четыре года… Ея глаза "волоокой Геры" глядѣли все такъ же строго и прямо, но въ складкахъ губъ было что-то невыразимо мягкое и притягательное… Губы эти какъ бы слегка подергивало теперь отъ волненія:
— Мнѣ сейчасъ, тревожно заговорила она, входя, — доложили, что пріѣхала Настенька Буйносова, — ты помнишь, la саdette, которая ходила за отцомъ… Онъ такъ ужасно погибъ, — разсказывалъ тебѣ Николай Иванычъ?… Tй вѣрно что-нибудь нужно, и я велѣла скорѣе просить ее. Но она приказала отвѣтить, что желаетъ тебя видѣть… Ты никогда ихъ не любилъ… но она такъ несчастна теперь… Ты позволишь пригласить ее къ тебѣ?
— Для чего спрашивать. Alexandrine? само собою!…
— Такъ я скажу…
Она повернулась итти и, пріостановясь на пути, проговорила съ радостною усмѣшкой:
— Васю Николай Иванычъ пустилъ въ садъ гулять.
Онъ кивнулъ на это, усмѣхнувшись тоже, и спросилъ:
— А Маши все еще нѣтъ?
— Вѣдь разъ верхомъ, она вѣчно на полдня пропадетъ! чуть-чуть поморщившись, проговорила Александра Павловна и вышла.
XV
Троекуровъ прошелъ самъ въ гостиную встрѣчать пріѣзжую.
Блѣдная, осунувшаяся, вся въ черномъ, она была видимо нѣсколько смущена, входя, но также видимо поборола тутъ же рѣшительнымъ усиліемъ это смущеніе и, пожавъ слегка дрожавшими пальцами протянувшуюся къ ней руку хозяина, проговорила твердо и спокойно:
— Васъ вѣроятно должно удивить то, что вы видите меня у себя, Борисъ Васильевичъ, но…