— Потому что они блещутъ въ ней своимъ отсутствіемъ, отпарировалъ тотъ.
— Потому что хвалить свое вообще, кажется, не въ натурѣ русскихъ людей, примирительно замѣтилъ Павличекъ, сидѣвшій между ними.
— И любезно будто бы, и ядовито, у, какъ! расхохотался Ѳирсовъ:- сейчасъ виденъ Славянинъ, прошедшій чрезъ горнило европейскаго образованія; наша братія, неумытые русскіе люди, передразнилъ онъ слегка выговоръ Павличва.
Miss Simpson, чопорная пожилая Англичанка, молча все время пережевывавшая блюдо за блюдомъ своими длинными и крѣпкими зубами, при словѣ "неумытые" (она понимала по-русски), будто вскинутая пружиной, такъ и впилась черезъ столъ негодующимъ взглядомъ въ лицо господина, выражавшагося такъ не gentlemanly.
Еще не подали сладкаго, какъ подъ окнами столовой, выходившей на дворъ, послышался стукъ подъѣзжавшаго ко крыльцу экипажа.
— Это Павелъ Григорьевичъ! обратилась съ радостнымъ взглядомъ ко Гришѣ Александра Павловна, безмолвствовавшая до сихъ поръ, какъ всегда, когда при ней, какъ выражалась она не то шутливо, не то смиренно, "заводилисъ умныя рѣчи".
— И даже съ дядей, отвѣтилъ онъ, глядя черезъ спину въ открытое окно.
Хозяинъ поспѣшно всталъ съ мѣста итти навстрѣчу старикамъ-братьямъ; хозяйка послѣдовала его примѣру, а за нею поднялись и всѣ остальные…
— Ну вотъ, ну вотъ, такъ и зналъ, архіерейская встрѣча, послышался затѣмъ въ дверяхъ смѣхъ и еще бодрый, густой басъ стараго моряка:- ну, не стыдно-ли? Вѣдь, чай, еще не дообѣдали?…
— Сейчасъ кончаемъ, говорила Александра Павловна, цѣлуя его и Василія Григорьевича въ голову.
— Ну и кончайте, а мы посидимъ съ вами…
— Не хотите-ли чего-нибудь?
— Что это вы! Вѣдь мы съ Василіемъ старосвѣтскіе помѣщики. Со смерти бѣдной моей Вѣры Ѳоминишны, вздохнулъ Павелъ Григорьевичъ (Вѣра Ѳоминишна скончалась отъ простуды года четыре предъ тѣмъ, напившись ледяной воды изъ ключа послѣ двухчасовой варки на солнцѣ, при тридцати градусахъ жары, какого-то диковиннаго смородиннаго сиропа), — онъ у меня за Пульхерію Ивановну состоитъ: въ часъ пополудни заставляетъ меня обѣдать.
— И что же, хорошо, Паша, ближе къ природѣ, возразилъ тотъ съ тихимъ и счастливымъ смѣхомъ, нѣжно пожимая въ то же время обѣими своими толстожилыми, дрожащими руками тонкую руку Маши, подбѣжавшей къ нему съ радостнымъ привѣтомъ.
— Вотъ онъ и удовлетворенъ, продолжалъ смѣяться морякъ, указывая на брата, — увидѣлъ свой предметъ и въ небесахъ! Вы думаете — онъ для кого напросился пріѣхать со мною сюда? Единственно для Маріи Борисовны. Ночью ею бредитъ, не шучу!…
— Не совсѣмъ, не совсѣмъ, а есть немножко! сіяя своими уже тускнѣвшими, но все еще юношески восторженными глазами, молвилъ на это старикъ, не отрываясь ими отъ дѣвушки.
— Не балуйте меня очень, Василій Григорьичъ, смѣялась она, — а то я еще хуже стану, чѣмъ есмь.
— Нельзя, нельзя, пролепеталъ онъ какъ бы таинственнымъ шопотомъ:- на разстояніи четверти вѣка другую вотъ встрѣчаю…
Онъ не договорилъ, и изъ-подъ его старческихъ покраснѣвшихъ вѣкъ выступили двѣ крохотныя, какъ брызги осенняго дождя, росинки слезъ.
— Борисъ, говорила тѣмъ временемъ хозяйка, — у насъ сладкое сегодня мороженое; я велю подать въ гостиную. Messieurs et dames, je vous prie!…
Маша подхватила стараго своего поклонника подъ руку и, медленно подвигаясь съ нимъ нога въ ногу, молвила ему на ухо:
— А я вотъ сейчасъ съ вашимъ племянникомъ такъ ссориться буду!…
— Чѣмъ онъ провинился, птичка моя райская, чѣмъ? испуганно пробормоталъ онъ.
Она засмѣялась:
— Пусть самъ вамъ потомъ разскажетъ. Только это не страшно, промолвила она успокоительно.
XVII
Въ гостиной хозяйка посадила опять подлѣ себя гостью и, обращаясь къ Павлу Григогорьевичу Юшкову:
— Вы Настасью Дмитріевну Буйносову помните? проговорила она, глядя ему прямо въ глаза съ выраженіемъ — будьте-молъ, очень васъ прошу, любезны съ нею.
Услыхавъ фамилію Буйносовыхъ, старый морякъ безсознательно передернулъ обрубкомъ отрѣзанной своей руки, и видимая тѣнь неудовольствія пробѣжала по его лицу. Но взглядъ Александры Павловны тотчасъ же смягчилъ его и перемѣнилъ расположеніе къ "этой особѣ"… "Не даромъ же, видно, взялъ ее подъ крылышки нашъ ангелъ" (такъ называлъ онъ въ глаза и за глаза Александру Павловну), разсудилъ онъ.
— Какже-съ, встрѣчались здѣсь… А давно этому, годика два будетъ, отвѣчалъ онъ привѣтливымъ тономъ.
Онъ подалъ ей руку, сѣлъ подлѣ нея…
— Настасья Дмитріевна… совсѣмъ одна осталась теперь, какъ бы что-то желая объяснить, съ задержкой произнесла Троекурова.