— Увѣренъ, отвѣтилъ съ тою же ѣдкою улыбкой Троекуровъ: — вѣдь судьи и подсудимые того же взращенія цвѣтки будутъ, тѣмъ же духовнымъ млекомъ вспоенные, на тѣхъ же Чернышевскихъ и компаніи воспитанные… Но объ этомъ довольно!… Вы не гнѣваетесь на меня за мою откровенность? спросилъ онъ нежданно, протягивая ей руку.
— Хотѣла бы, не могу! слабо усмѣхнулась она, пожимая ее:- еще собираясь къ вамъ, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мнѣ другаго отвѣта, и поѣхала только, чтобы не обвинять себя потомъ, что не сдѣлала въ этомъ случаѣ всего, что было въ моей власти.
— И не раскаиваетесь теперь, что поѣхали? тихо и мягко спросилъ онъ.
— Нѣтъ, Борисъ Васильичъ, — и глаза ея засіяли добрымъ сіяніемъ: — я не ждала, признаюсь вамъ, того сердечнаго пріема, который встрѣтила здѣсь… и никогда не забуду его…
— Ну, и прекрасно, прекрасно!… не далъ онъ ей говорить далѣе. Онъ подвинулъ кресло и сѣлъ къ столу, прямо противъ нея: — а теперь поговоримте собственно о васъ. О чемъ желаетъ Александра Павловна, чтобы вы "посовѣтовались" со мною?
— Ее очень испугало, молвила со слабою усмѣшкой Настя, — намѣреніе мое поступить на сцену.
— А вы желаете?…
— Да!… Вы этого тоже не одобряете? вырвалось у нея невольно…
— Это будетъ зависѣть… сказалъ онъ.
— Отъ чего?
— Отъ того побужденія, которое подвигаетъ васъ на это намѣреніе.
— Я сказала Александрѣ Павловнѣ: жить чѣмъ-нибудь надо, а у меня къ этому, кажется, способность есть.
— И только?…
— Что?
— Только способность? подчеркнулъ онъ.
Она поняла… и поняла то, что "этотъ человѣкъ пойметъ ее" въ свою очередь, что "ему можно будетъ сказать все", все то, о чемъ такъ много передумано ею, и чего до сихъ поръ не находила она возможнымъ повѣрить ни одной душѣ живой въ средѣ своихъ… Не даромъ же глядѣлъ онъ на нее теперь "такими добрыми и умными глазами"…
— Ахъ, Борисъ Васильичъ, проговорила она задушевно, — я такъ намучилась… я туда ушла бы вся…
— Въ искусство? пояснилъ онъ.
— Да!… Я такъ давно живу одною этою надеждой!… Въ тѣ долгіе часы, которые я, бывало, проводила по ночамъ надъ нимъ… надъ несчастнымъ отцомъ моимъ, вымолвила она чрезъ силу, съ судорожнымъ подергиваніемъ губъ, — я знала, что… при его состояніи… ему не долго жить, что я останусь потомъ одна, безъ средствъ, что надо будетъ мнѣ приложить къ чему-нибудь руки, я все упорнѣе… все любовнѣе, спѣшно примолвила она, какъ бы поймавъ на лету желанное выраженіе, — ухватывалась за эту мысль… Это былъ мой якорь спасенія, Борисъ Васильичъ, примолвила она и смолкла на мигъ.
Онъ не отрываясь глядѣлъ на нее, отъ времени до времени поводя сверху внизъ головою. какъ бы приглашая ее продолжать.
— Жить мнѣ… да и всѣмъ намъ… въ Юрьевѣ было не легко, начала она снова:- съ сестрой мы мало сходились, у нея другія требованія… другія понятія… Братъ ушелъ. Онъ… съ этою слабостью своей… вѣчно терзавшій себя воспоминаніями объ утерянномъ прежнемъ, недовольный собою и нами, ни съ чѣмъ не мирившійся и на все досадовавшій какъ ребенокъ… И каждый день тѣ же грошовые разсчеты, мелкія лишенія, старческія, малодушныя жалобы его на недостатокъ удобствъ, въ которымъ привыкъ онъ съ пеленъ… О мукѣ я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мнѣ въ душу, если бы вы знали!… А я не родилась злая, Борисъ Васильевичъ, мнѣ тяжело ненавидѣть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христіанка я для этого…
— Вы не вѣруете? спросилъ совершенно спокойно Троекуровъ.
Но этотъ вопросъ какъ бы смутилъ ее нѣсколько.
— Я не атеистка, впрочемъ, словно извиняясь, отвѣтила она, — я признаю невѣдомую… высшую силу… Но Провидѣніе, какъ говорится, было слишкомъ безпощадно ко всѣмъ намъ, чтобы могла я вѣрить въ его "безконечную милость" и сносить съ покорностью его удары во имя его "будущихъ…" гадательныхъ наградъ, добавила Настя съ неудачнымъ намѣреніемъ улыбки;- еслибъ я вѣровала, сказала она по минутномъ размышленіи, — какъ дается это инымъ… я ушла бы теперь, не задумываясь, въ монастырь, въ пустыню, "спасать себя молитвой и постомъ", какъ говоритъ старецъ Пименъ у Пушкина…
Она остановилась вдругъ, пораженная выраженіемъ страданія, сказавшагося въ эту минуту на лицѣ ея собесѣдника.
— Вы дурно себя чувствуете? быстро спросила она.
— Ничего, также поспѣшно проговорилъ онъ, — въ головѣ нѣсколько подергиваетъ… старая обычная у меня боль, нисколько не мѣшающая мнѣ слушать… Продолжайте, сдѣлайте милость!
Дѣвушка заговорила опять; она въ этой исповѣди своей находила какое-то невѣдомое ей до тѣхъ поръ душевное удовлетвореніе.