— А вы въ Углы… Зачѣмъ? быстро спросила Настасья Дмитріевна.
— У Павла Григорьевича подагра разгулялась опять… Не молодъ человѣкъ, увѣченъ, серьезное можетъ разыграться. Пріѣхалъ за мною Григорій Павловичъ, мы вотъ съ нимъ и отправились.
— Григорій Павловичъ съ вами? Гдѣ же онъ?
— А мы тутъ у церкви встрѣтились съ вашею сестрой, отвѣчалъ Ѳирсовъ, хмурясь:- сидитъ съ ней у васъ въ саду, меня дожидаючись.
Словно искра блеснула и тутъ же померкла въ коричневыхъ глазахъ дѣвушки. Она быстро отвела ихъ.
— Ну-съ, сказалъ докторъ, — прощайте!.. А вы, ваше превосходительство, надѣюсь, будете умницей: ни себя волновать понапрасну, ни дочь огорчать не станете… Надо вамъ и ее пожалѣть, добавилъ онъ ему на ухо, протягивая руку на прощанье.
Старикъ ухватился за нее обѣими своими:
— Я знаю, докторъ, знаю, зашепталъ онъ, весь дрожа и ежась, — я ее измучилъ бѣдную, я… Mais soyez tranquille, я ничего не буду просить больше у нея, я послушенъ буду… Только теперь позвольте… мнѣ холодно… un petit verre, un tout petit verre… согрѣться… réchauffer mes veines glacées…
Ѳирсовъ пожалъ плечомъ:
— Птиверъ… опять! Не можете до ужина дождаться! Вѣдь этакъ мы никогда сна не добьемся. Извольте-ка хлоралу принять, а тамъ получите положенное въ свое время, промолвилъ онъ строгимъ тономъ.
Дмитрій Сергѣевичъ испуганно заморгалъ слезывшимися глазками и словно ушелъ весь въ глубину своего сидѣнія.
— Мавра, посиди съ отцомъ! приказала между тѣмъ Настасья Дмитріевна вошедшей въ комнату приземистой и колодообразной бабѣ, повязанной платкомъ и съ передникомъ подъ мышками:- я доктора провожу…
И она вышла съ нимъ изъ комнаты.
III
Изъ ближайшей гостиной выходила дверь на балконъ съ лѣстницей въ садъ.
— Держитесь ближе къ стѣнѣ, молвила дѣвушка Ѳирсову, спускаясь по ней:- доски посередкѣ всѣ прогнили, того гляди провалятся.
Толстякъ испуганно прижался къ сторонкѣ, медленно переступая ногами по краю ступенекъ.
— А вы бы поправить велѣли, пробормоталъ онъ, — не Богъ знаетъ, чего стоитъ.
Она уже сбѣжала внизъ и глядѣла на него оттуда невеселымъ взглядомъ.
— «Не Богъ знаетъ чего», повторила она, — а откуда его взять? Живемъ-то всѣ мы, знаете, на какой доходъ? Чудомъ какимъ-то мельница осталась у него одна, свободная отъ долговъ. Четыреста рублей платитъ. Все остальное заложено въ банкѣ и по второй закладной у Сусальцева. Землю обрабатываютъ крестьяне изполу, и дохода отъ хлѣба и другихъ статей едва хватаетъ на уплату процентовъ… Я зарабатываю переводами въ журналѣ Прогрессъ рублей тридцать въ мѣсяцъ. Ну и считайте, сколько-то всего выйдетъ. А вѣдь всѣхъ накормить, напоить и одѣть надо, и на лѣкарство ему что идетъ… да что на однѣ тряпки свои сестрица моя, Антонина Дмитріевна, изъ общаго дохода издержитъ, добавила она со внезапнымъ раздраженіемъ въ голосѣ.
— Мое дѣло сторона, барышня, молвилъ на это докторъ, успѣвшій тѣмъ временемъ благополучно спуститься бочкомъ съ ненадежной лѣстницы, — а только мнѣ извѣстно, что еще въ прошломъ году Борисъ Васильевичъ Троекуровъ предлагалъ вашему батюшкѣ…
Глаза у Настасьи Дмитріевны такъ и запылали; она перебила его.
— Ахъ, пожалуйста, не говорите объ этомъ!.. Милостыни мы отъ вашего большаго барина принимать не намѣрены… Онъ, дѣйствительно, присылалъ сюда прошлою зимой Григорія Павлыча со всякими великодушными предложеніями: уплатить Сусальцеву и перевести закладную на себя, причемъ хотѣлъ Юрьево взять въ аренду, изъ доходовъ его уплачивать проценты по всѣмъ долгамъ, а отцу моему обезпечить чистаго дохода двѣ тысячи четыреста рублей въ годъ.
— Такъ чего же вамъ лучше! воскликнулъ Ѳирсовъ.
— Онъ намъ подачку предлагалъ! съ сердцемъ возразила она:- я знаю. что можетъ дать Юрьево: земля выпахана, луговъ мало, скота содержать нечѣмъ, — за уплатой процентовъ онъ «аренду» выплачивалъ бы отцу изъ своего кармана… и тѣшился бы сознаніемъ, что онъ содержитъ насъ отъ щедротъ своихъ. А этому никогда не бывать!.. Господинъ благодѣтельствовать намъ вздумалъ, и въ то же время презираетъ насъ со всей высоты барства своего и денегъ…
— Съ чего это вы взяли?
Но она перебила опять:
— Не притворяйтесь незнайкой, сдѣлайте милость, меня вѣдь вы не проведете! Вы лучше меня знаете, какого мнѣнія во Всесвятскомъ о нашемъ «нигилистическомъ гнѣздѣ», какъ они тамъ говорятъ… Когда мы поселились здѣсь, онъ (она разумѣла отца,) непремѣнно требовалъ, чтобы мы туда ѣздили… Я не могу безъ отвращенія вспомнить теперь объ этихъ поѣздкахъ! Когда мы пріѣзжали, весь домъ превращался въ окаменѣлость какую-то. Сама краснѣла, конфузилась и, если тутъ находилась дочь ея, спѣшила подъ разными глупыми предлогами выслать ее изъ комнаты… чтобъ она однимъ воздухомъ не дышала съ такими зачумленными, какъ мы. «Генералъ» вашъ становился учтивъ до гадости, — тою грансеньорскою учтивостью учтивъ, которая въ намѣреніи своемъ равняется пощечинѣ и на которую пощечиной же такъ и подмываетъ тебя отвѣтить… Съ нимъ, съ несчастнымъ нашимъ, были очень любезны, — но во всѣхъ глазахъ такъ и читался трепетъ, какъ бы онъ не сдѣлалъ чего-нибудь неприличнаго… Ну и дождались! Не доглядѣла я разъ какъ-то, онъ и показалъ себя имъ во всей прелести… Съ тѣхъ поръ мы туда ни ногой, а они, разумеется, и тѣни не показали желанія продолжать съ нами знакомство… Такъ съ какого права, съ новымъ взрывомъ гнѣва заключила Настасья Дмитріевна, — осмѣливается господинъ Троекуровъ предлагать намъ милостыню!..