– Ты о чем? – спросила она, будто не понимая.
– Вы сегодня смеялись надо мной, говорили, какая я была уродливая, когда родилась.
– Все новорожденные уродливые.
– А тетя сказала, что другая девочка была хорошенькая.
Папа расхохотался.
– Не смейся, – пискнула я, а потом спросила маму: – Я и сейчас уродливая?
Она отложила ножницы, подошла ко мне и присела, чтобы быть со мной на одном уровне:
– Ты красивая.
– Скажи мне правду.
– Клаудия, у некоторых женщин красота проявляется, когда они вырастают. В твоем возрасте я тоже была крошечная, тощая и темненькая. Ты же видела мои фотографии в альбомах?
Я их видела, но это не помогало: общего у нас с мамой было только имя. А все остальное я взяла от папы. Так говорили все: я была вылитый папа.
– Ты же знаешь историю про гадкого утенка? – спросила мама и сделала только хуже.
На папин день рождения десять дней спустя мы в последний раз собрались только вчетвером: тетя Амелия, мама с папой и я. Праздновали у нас дома. Джунгли были украшены серпантином, я нарисовала крупный плакат, а тетя приготовила апельсиновый торт. Мы с мамой подарили папе новый радиоприемник, чтобы слушать на работе, а тетя протянула ему сверток в упаковочной бумаге из магазина «Зас». Внутри оказалась светло-голубая рубашка из тонкой итальянской ткани.
Вскоре моя тетя отправилась в путешествие по Европе. Мы думали, она поехала с парой старых школьных подруг – она уже ездила с ними по Южной Америке и смотреть развалины майя. Маме показалось странным, что тетя не захотела, чтобы мы отвезли ее в аэропорт или встретили, но она и представить себе не могла истинной причины ее отказа.
Вернувшись из поездки, тетя позвонила и пригласила на обед – сказала, в любой ресторан, куда я захочу. Я выбрала «Дымный филин», потому что мне нравились пицца и столы с длинными скамейками, как в американском кино.
В ресторане было темно. В окна вплывали синие отсветы неоновой вывески. Тетя сидела в глубине зала, а рядом с ней – незнакомый мужчина. Завидев нас, они встали. Мужчина был молодой, атлетически сложенный, в облегающих брюках, с торсом тореро и с прической киноартиста.
– Познакомьтесь с Гонсало, моим мужем.
Мама с папой застыли, как будто им скомандовали: морская фигура, на месте замри! Я тоже разволновалась, но по другому поводу. За столом, будто настоящая девочка, сидела огромная кукла.
– А что это за кукла?
У нее были длинные шоколадные волосы, точь-в-точь как у мамы, зеленое бархатное платье, белые гольфики с отворотами и лакированные туфли.
– Это подарок. Как думаешь, кому?
– Мне?
– Да, сеньорита, – подтвердил Гонсало. – Мы купили ее в Мадриде. Она не влезла в чемодан, так что пришлось всю дорогу везти ее в руках.
– Как дочку-калеку, – смеясь добавила тетя. – Мы чуть не бросили ее в лондонском аэропорту.
Я схватила куклу. У нее были малюсенький носик, губки бантиком, голубые глаза, как две миниатюрные планеты, они открывались и закрывались, а ресницы длинные, как настоящие.
– Поверить не могу, что она моя.
Я обняла куклу и тетю.
– Ее зовут Паулина. Красивая, правда?
– Самая-пресамая красивая на свете.
Я села и усадила Паулину на колени. Взрослые продолжали стоять. Мои родители еще не отошли от потрясения.
– Ты вышла замуж? – спросила мама.
– Расписались во второй нотариальной конторе, за день до отъезда.
– Ну… поздравляю.
Мама обняла тетю и поцеловала Гонсало. Настала папина очередь. Он растерянно улыбнулся. Гонсало протянул ему руку, папа пожал ее, а потом поцеловал сестру.
– Умеете же вы хранить секреты, – сказала мама, когда все сели.
Тетя и Гонсало засмеялись. Она рассказала, что они познакомились в «Зас», в тот день, когда она пошла за подарком папе на день рождения.
– Он показал мне рубашки, мы разговорились…
– К счастью, – сказал Гонсало, – перед тем как уйти, она оставила мне бумажку со своим номером.
– На прошлый день рождения? Два месяца назад? – спросила мама.
– Да, – сказал Гонсало, – все закрутилось очень быстро.
Мама с папой переглянулись. Тетя зажгла сигарету. Она затянулась, и над верхней губой проступили морщины, будто реки на карте.
Мы вышли из «Дымного филина», я тащила Паулину и была счастлива. Тетя Амелия с Гонсало пошли к ее автомобилю, «Рено 6», – все считали его голубым, а мне он казался зеленым. Мы сели в наш – горчично-желтый «Рено 12».
Как только мы закрыли дверь, мама спросила – очень тихо, как обычно делала, когда считала, что мне лучше не слышать их разговоров:
– Могли бы и не торопиться, правда?
Папа завел машину.