Не успев продрать полуслепые спросонья глаза, Маркус вытащил из под головы сумку, на ощупь отыскал в ней сверток с засушенным хлебом и, не удержавшись, вгрызся в него с остервенелым хрустом. Краем глаза он заметил, как за ним пристально наблюдает Милена. Лицо тут же начало печь от стыда, но он ничего не мог с собой поделать и остановился, только когда в несколько укусов, почти не жуя проглотил всё, что у него было.
— На таком пайке ты скоро сам себя глодать начнешь, — язвительно заметила Милена. — Обороты, знаешь ли, сил требуют. А ты целых два провернул в один день. Многовато, учитывая, как дерьмово у тебя это выходит.
Маркус метнул в неё хмурый взгляд исподлобья, стряхивая с одежды серые крошки.
— Я не собирался.
— Оно и видно было. Ты мог в любой момент обернуться. В лагере, в Башнях. Ты хоть представляешь, что тогда было бы?
Не дождавшись ответа, Милена, взглянула на опоясывающие предплечье контрабандиста белые шрамы. — Значит, это тебя нараис укусил?
Мужчина озадаченно наморщил лоб.
— Зверь, которым ты становишься! — нетерпеливо уточнила камана. — Так да или нет?
— Кажется, да.
— Как это случилось?
— Облава была, - неохотно ответил Маркус. — Надо было избавиться от одного человека из Теневой стражи. Первый раз, наверное, когда мы напрямую в незаконщину ввязались, но… очень уж он мешал. Стоял всем поперек горла, будто не знал, как у нас дела делаются. Мы так долго за ним наблюдали, планировали, а когда пошли, вместо него… там была эта зверюга.
Милена озадачено хмыкнула.
— Значит, Альянс уже тогда пытался своих людей во власти пропихнуть. Странно только… с чего он тебя не убил?
— Не знаю. Стреляли в него, вроде бы.
О тех нескольких часах своей жизни Маркус не помнил почти ничего. Только ослепляющую боль в момент, когда челюсти зверюги капканом сомкнулись на его руке и сжали так, что хрустнули кости. Уши пронзил оглушающе громкий звон, перед глазами всё рассыпалось зернистыми разноцветными искрами и исчезло. Потом снова боль: она грызла и глодала его с того момента, как он очнулся и до тех пор, пока вновь не потерял сознание. За это время он успел добраться до дома, подняться на верхний этаж и рухнуть в кровать. Почему ему пришло в голову пойти именно туда, Маркус не знал. В голове у него билась одна единственная осознанная мысль:
“Обезболивающее”.
Оно всегда было при себе. Но чтобы добраться до него, нужно было отнять больную руку от груди, нащупать здоровой внутренний карман, схватить кончиками пальцев завернутую в бумагу таблетку, вытянуть её наружу, развернуть, положить в рот, обжечь язык резкой горечью, заставить себя проглотить, чувствуя, как мерзкий вкус расползается по всей гортани. Он никак не мог уговорить себя проделать всю эту быструю и одновременно до невозможности сложную процедуру, а потом просто уснул от изнеможения.
Когда Маркус проснулся в следующий раз, ему показалось, что кровью насквозь пропитался не только рукав рубашки, но и вся одежда, и кожа, и постель до самого матраса, и стены в доме, и сам воздух, так сильно её тошнотворная металлическая вонь вгрызалась в ноздри. Он пытался спрятаться от этого запаха, закапываясь носом в одеяло, дрожал от пробиравшего до костей холода и обливался потом от сжигавшего тело жара. К мысли об обезболивающем прибавилась еще одна:
“Не выживу”.
А следом — смутное подозрение, что чёртова псина все-таки отгрызла ему руку, и всё это время он просто таскал её с собой в рукаве, как в футляре: предплечье онемело и лежало на постели бесчувственным куском мяса, пальцы отказывались шевелиться.
Провалившаяся облава чуть не кончилась катастрофой: в контору явилось живьем всего пара человек. Остальных военные собирали по частям и выносили в плотных матерчатых мешках. И Элиас, и Таркон сбивались с ног, чтобы всё уладить и отвести от себя внимание Теневой стражи, и некоторое время им обоим было не до поиска пропавших. Спустя пару дней, когда все немного поутихло, заместитель отправил пару человек наведаться к Маркусу домой. Когда никто не отозвался на стук, они вскрыли дверь и зашли сами. Он помнил, как очнулся от душной горячечной полудремы, когда один из них удивленно присвистнул, как невыносимо медленно они поднимались потом на второй этаж. Как дверь в спальню медленно приоткрылась, и первым в проем опасливо заглянуло стремя арбалета.